Друид. Вне времени

— Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

— Свадьба, — спросил я первым делом. — Как прошла?

— Так, что никто ничего не заметил, — Лиза села на край кровати. — Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

— Сторожит, — поправил я. — И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

— Живой, — констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. — А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

— Учту, — хмыкнул я и повернулся к Лизе. — Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

— Четверть часа, — сказала она с порога. — И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

— Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

— Раненые есть? — спросил я о главном.

— Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

— Что в доме?

— В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я понял сразу и кивнул сам себе. Магистраль моей ночной атаки прошла через каждое дерево до самой межи, и лес заплатил за неё летним убором. Цена вышла честная, тем более и так осень, и к весне всё отрастёт.

С застывшими пленниками были у меня свои догадки. Тишь на первой настоящей охоте, перед настоящим врагом, со страху и азарта жала на полную, без всякой меры. Переборщила моя ученица с дозировкой, только и всего. Сердиться тут было не на что, учатся все и всегда через край, только вот окаменевший пленник имел один существенный изъян: не сбежит, но и не заговорит.

— Иду во флигель, — сказал я и сел на кровати.

Комната покачнулась, поплыла и нехотя встала на место. Лиза выросла передо мной раньше, чем я спустил ноги на пол.

— Лежать.

— Лиза, во флигеле два дня стоят застышие люди. Ещё немного, и размораживать станет некого.

— А если ты свалишься по дороге, размораживать их станет некому! — щёки её вспыхнули. — Сева, ты вычерпан до дна. Я тебя с того света за пятки вытащила, и я не для того двое суток над тобой сидела, чтобы ты…

Она осеклась на полуслове, поймав собственные слова на лету. До неё дошло, как прозвучало это «двое суток над тобой сидела», и румянец со щёк перебрался на уши. Смотреть на это было до неприличия приятно.

— Пойдём на компромисс, — предложил я. — Я иду во флигель шагом, медленно, без единой капли магии сверх необходимого. А ты идёшь рядом и следишь за мной, как обещала. Заодно поглядишь на моё лекарское ремесло, тебе как старшему лекарю положено.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором профессиональный долг боролся со всем остальным, и молча подставила плечо. Опирался я на него всю дорогу до флигеля, и дорога эта, честно сказать, могла бы быть и подлиннее.

— Четверть часа истекли, между прочим, ещё в спальне, — заметила она по дороге, глядя строго перед собой.

— Считай это вторым приёмом того же пациента, — отозвался я, и уголок её рта дрогнул, выдав её с потрохами.

Темницу устроили в дальней комнате флигеля, выселив оттуда садовый инвентарь. Пятеро пленных сидели вдоль стены на соломе, в наручах, смирные, и при моём появлении дружно уставились в пол. Наёмники стояли по углам, у каждого на поясе висели запасные наручи.

Паралитики стояли отдельно, посреди комнаты, и зрелище это стоило отдельного описания. Трое застыли в тех самых позах, в каких их взял взгляд: один на полушаге, с занесённой ногой, второй сидя, обхватив голову руками. Третьим стоял маг смерти, с рукой, поднятой для заклинания, и открытые глаза его смотрели сквозь стену. Свет лампы лежал на всех троих ровно, как на музейных статуях.

Пахло в темнице соломой и ружейным маслом, и поверх этих запахов стояла особая могильная тишина. Караульные, судя по лицам, за двое суток к этой тишине так и не привыкли.