Страница 24 из 63
Глава шестая
Вторая половина дня прошла у разведчиков относительно спокойно. Глеб, вернувшись на то же место, где ему удалось продать соль, продолжил заниматься коммерцией, но неудачно. Никто больше соль покупать не желал, а многие и вовсе обходили его телегу стороной. Когда стемнело, он повернул лошадку и, проехав немного, остановился подле небольшого трактирчика, возле которого его и нашел Зубов. Забравшись в телегу, Анатолий сказал:
— Поесть бы чего, мочи уже нет, как жрать охота.
Глеб передал ему две картофелины, хлеб и бутылку с фруктовым взваром, которую обменял на горсть соли у какого-то мужичка, продававшего этот напиток вразнос по дворам. Каждый в городе сейчас зарабатывал как умел, только бы выжить и не помереть с голоду. А если была еще и семья, то и семью пытался хоть как-то прокормить. Немцы запретили в городе торговлю на рыночной площади, а людей, которые хотели что-то продать, разгоняли, безжалостно забирая у них весь мало-мальски стоящий товар. Потому и приходилось полякам с лотками и корзинами ходить по дворам и домам и предлагать свое добро втихую.
— Жуй и рассказывай, что там у тебя сегодня интересного было, — поторопил Зубова Глеб. — А то пока мы с тобой тут беседуем, Ковальский куда-нибудь уйдет.
— Не уйдет, — уверенно заявил Анатолий.
— С чего ты взял?
— Да вот взял…
По словам Зубова, который наблюдал за подъездом дома Ковальского, почти никто в дом не заходил, и сам портной и его мадам из дома тоже не выходили.
— Что значит — почти никто не заходил? — поинтересовался Глеб. — Кто-то ведь все равно заходил?
— Заходил, — кивнул Зубов, старательно пережевывая картофелину. — Девушка одна заходила с корзинкой. Видимо, из магазина вернулась. Назад она не выходила. Один толстый дядька вошел и тоже не вышел обратно. Видать, жилец, который откуда-то вернулся… Ну и еще — мальчишка-посыльный…
— Погоди. Что за мальчишка и почему ты решил, что это посыльный? — остановил его, задав вопрос, Шубин.
— У него в руках был какой-то сверток. Пробыл он в подъезде минуты три, не больше, и обратно выскочил уже без пакета.
— Понятно, — кивнул Глеб и мысленно отметил, что мальчик может быть связным от подполья. — Еще кто-то входил чужой?
— Сказал тоже, — ухмыльнулся Зубов. — Откуда я знаю, чужой входит или не чужой. Если ты имеешь в виду, входил ли кто-то в подъезд, а потом выходил обратно, то могу сказать, что кроме мальчишки входила и выходила обратно только одна парочка — какой-то молодой немецкий офицерик, судя по погонам — из низших чинов, и с ним молодая пани. Шли не спеша, под ручку. Вошли в подъезд, а вышли обратно примерно через полчаса, и у пани в руках был сверток.
— Не тот, что мальчишка приносил? — быстро спросил Шубин.
Зубов на несколько секунд задумался и даже перестал жевать, а потом ответил:
— Вроде как нет. У мальчишки было что-то завернуто в темную бумагу и размерами поменьше, а пани несла в руках большой сверток в светлой бумаге… А что, это имеет какое-то значение?
— Балда ты, Толик, — посмотрел на него с сожалением Шубин, но дальше пояснять значение своих слов не стал, давая понять, что молодой разведчик сам должен пошевелить мозгами и подумать.
Чем Зубов и занялся.
— Думаешь, что и мальчишка, и эта парочка могли приходить к Ковальскому? Один — что-то передал портному, а парочка это забрала, но только уже в другом виде, чтобы, значит, внимание не привлекать? Я правильно мыслю?
— Правильно, — улыбнулся в темноте Шубин и добавил: — Теперь забирай лошадь и поезжай ночевать в переулок к Агнешке, но прежде скажи все-таки — с чего ты взял, что Ковальский никуда из дома на ночь глядя не выйдет?
— Да с того, что я его видел в ночной рубашке и в колпаке. Промелькнул, понимаешь, в таком виде в окне, — заявил Зубов и рассмеялся, покачав в недоумении головой: — Надо же, мужик, а в женском белье спать ложится… Давай-ка я тебя подвезу до места, а сам дальше поеду, — предложил он.
Глеб не возражал. В темное время суток улицы города освещались только тем светом, что просачивался из окон домов. И хотя скрип телеги был отчетливо слышен в тишине, саму телегу и ее седоков можно было разглядеть в вечерних сумерках только тогда, когда она проезжала непосредственно мимо окон. Таких скрипучих и старых телег и запряженных в них таких же старых лошадей по городу сновало не так уж и мало. И к скрипу и цокоту копыт город давно уже привык. Жители Кельце знали, что если они слышат скрип колес и неторопливый перестук копыт лошади у себя под окнами, то это значит, что сельские жители приехали в большой город в надежде найти в нем хоть какую-то работу или просто купить еду или, может быть, какую-нибудь одежду или обувь. В деревнях у крестьян все выгребли полицаи и немецкие военные коменданты, которые отнимали все, что могло пойти на прокорм их армии и лошадей, да и вообще все, что могло показаться им ценным. Поэтому горожанам, которые и сами в своем большинстве сидели полуголодными и полураздетыми, было все равно, кто проезжает мимо их окон.
— Надо бы смазать телегу, — заметил Шубин. — А то у меня от ее скрипа просто зубы ломит.
— Ага, — согласился Зубов. — Где бы только масла для этого раздобыть? Разве что к немцам обратиться и у них попросить. Я тут пока сидел и за подъездом наблюдал, пару раз видел, как по улице на мотоциклах проезжали патрульные автоматчики. У них, что ли, попросить? Как думаешь, дадут?
— Тебе бы все шутки шутить, — неодобрительно заметил Шубин. — А я серьезно говорю. Такая телега своим скрипом только ненужное внимание к себе привлекает. Эх, надо было еще в Опатуве ее колеса в порядок привести. Упустили мы как-то из виду этот скрип.
Едва они подъехали к дому и поравнялись с подъездом, в котором жил Ковальский, как двери подъезда широко распахнулись и оттуда сначала вышел немецкий офицер в черном кожаном плаще и в такой же фуражке и два солдата, между которыми шел молодой немецкий офицер в расстегнутой серой шинели и руками, связанными за спиной.
— Вот ведь черт, — тихо чертыхнулся Зубов и остановил лошадь по молчаливой команде офицера в черном. — Это же тот самый парень, который заходил с девушкой сегодня в подъезд, — только и успел прошептать он Шубину.
К ним подошел офицер (судя по погонам на плаще и нашивкам на воротничке, выглядывавшем из-под верхней одежды, это был унтер-штурмфюрер
[2]
[Унтер-штурмфюрер — соответствует званию лейтенанта в Красной армии.]
СС) и сказал Зубову на ломаном польском языке: