Танковая диверсия

— Знаю. Но здесь, у токарного станка или на сборочной линии, важны не анкеты, а умение. Мне нужна ваша помощь как специалиста. Не как… — он запнулся, подбирая слова, — не как еще кого-либо.

Он увидел, как ее пальцы чуть дрогнули на карандаше. Постышева снова посмотрела на него, и теперь в ее взгляде было не только подозрение, но и тень любопытства, смешанная с болью. Этот человек из наркомата не пытался давить, не совал ей в лицо клеймо «дочери врага народа». Он говорил о ее работе, об общем деле.

— Хорошо, Михаил Юрьевич, — сказала Лариса тише. — Покажу вам журналы брака и свои расчеты. Только имейте в виду: мои предложения по изменению техпроцесса начальство отклоняет. Считают, что это затягивает цикл.

— А я, может, и не начальство, — мягко улыбнулся Сосновский. — Я инженер. Давайте разберемся вместе.

Он потянулся за стулом, поставил его рядом с ее конторкой, не напротив, а сбоку — как союзник, а не как проверяющий. Склонился над разложенными ею чертежами, пахнущими свежей типографской краской и ее духами — легкими, неуловимыми, как воспоминание о другой жизни.

И вот они уже склонились над одним листом, их головы почти соприкоснулись. Он задавал точные, умные вопросы. Она отвечала сначала сдержанно, потом все оживленнее, водя пальцем по сложным схемам, ее голос стал терять металлическую остроту, в нем проступала увлеченность. Михаил слушал, кивал. Он повторял профессиональные замечания, которые слышал от инженеров, и Постышева верила, что этот человек действительно разбирается в вопросе. Ей очень нравилось, что инженер из наркомата так внимательно ее слушает и кивает. Значит, соглашается с ее умозаключениями. И в какой-то момент, глядя на ее оживленное, одухотворенное работой лицо, Михаил стал ловить себя на мысли, что забыл об оперативной работе, о слежке, о подозрениях, о досье. Перед ним просто талантливый, сильно уставший, даже измученный, но не сломленный человек.

«Вредитель? — подумал Сосновский. — Сломленная? Нет, такую не сломаешь!» Он наблюдал, как девушка с жаром доказывает необходимость замены одной лишь марки смазки. Нет, размышлял Михаил, здесь что-то другое. Отчаяние? Желание доказать свою необходимость любой ценой? Или просто горькая правда профессионала, которую принимают за саботаж?

— Лариса, — проговорил вдруг Сосновский, отрываясь от чертежа. — Давайте завтра, в промежуток между сменами, пройдемся по цеху вместе. Посмотрим на процесс производства вживую. И… может, в столовой поговорим. Вам, наверное, тоже нужен свежий взгляд со стороны.

Сосновский вовремя отвел взгляд, снова уткнувшись в чертежи, чтобы не выдать себя. Он это хорошо заметил, почти сразу, как Постышева замерла. В ее глазах снова пробежала тень. Что это? Доверие, едва зародившееся, борется с годами заученной осторожности? Но он предложил не «пройти для беседы в отдел кадров», а «пройтись по цеху» и «посидеть в столовой». Это была человеческая, почти дружеская интонация.

— Хорошо, — наконец ответила Лариса. — Тогда после шести.

— После шести, — охотно согласился Михаил, вставая.

Контакт налаживался. Первый, самый трудный шаг был сделан. Профессиональный интерес, видимое согласие с ее мнением. Постышева должна была это понять и пойти на контакт. Хорошо! И, возможно, что-то большее, чего он сам себе пока не решался признать — дело Постышевой может оказаться делом не о разоблачении, а о спасении. И это может оказаться очень важным…

Виктор Буторин в этот момент работал в сборочном цеху, сверяя работы с технологической картой, контролируя допуски. Он видел, с какой самоотверженностью трудятся рабочие, с какой радостью они смотрят на каждый выходящий из ворот цеха танк, отправляющийся на полигон для обязательного прогона по ровному участку на максимальных оборотах двигателя, на «полосе препятствий». Казалось бы, что на этом этапе никаких сбоев быть не должно, но тут мимо Буторина пробежал начальник цеха Леваков с одним из инженеров. Они запрыгнули в открытую запыленную «эмку» и помчались к полигону. И только теперь Буторин заметил, что на полигоне произошла какая-то заминка. Судя по всему, там остановились два танка.

Буторин приложил руку козырьком к глазам, пытаясь рассмотреть, что происходит возле танков. Но когда мимо пробежали двое мотористов из цеха и полезли в кузов «полуторки», он догнал их и вскочил на подножку машины. Когда полуторка с дизелистами подъехала к танку, возле которого копошились начальник цеха, инженер и водитель-испытатель, Буторин обратил внимание, что Леваков посмотрел на него с неудовольствием и даже каким-то страхом.

— Что стряслось, Петр Афанасьевич? — спросил Буторин, подходя к корме танка, где рабочие уже снимали решетку воздухозаборника.

— Да ерунда, Виктор Алексеевич, — попытался улыбнуться начальник цеха. — Разберемся. Скорее всего, какая-то мелочь.

Заявлять о том, что причиной остановки сошедшего с конвейера танка на испытательном полигоне была какая-то мелочь, — легкомысленно и опасно. Тем более представителю своего же наркомата, который приехал с контрольной проверкой. Но Буторин не стал разыгрывать из себя большого начальника, он полез к мотористам и через несколько минут был уже по локоть в моторе, пытаясь понять причину остановки.

— Давай, пробуй! — не выдержав, стал требовать Леваков, когда рабочие сменили топливный, воздушный и масляный фильтры.

— Подождите бестолково гонять дизель, — остановил Буторин начальника цеха, осматривая снятые фильтры. — Воздушный чистый, а эти надо в лабораторию.

— Похоже, топливо поступает с перебоями, — заключил один из мотористов.

— Мне тоже так кажется, — согласился испытатель. — На каком-то этапе вдруг дергать начал, тяга упала, а потом вообще встал.

— Черт, давайте сюда тягач, — проворчал начальник цеха. — Только этого мне не хватало…