Танковая диверсия

— Не стрелять! — снова заорал Буторин, сидя за колесом грузовика и отчаянно размахивая рукой с зажатым в ней пистолетом. — Гоголев, прекрати огонь!

Начальник ВОХРа удивленно уставился на вооруженного инженера, на двух своих стрелков поблизости и распростертые тела убитых и остановился, сделав знак своим подчиненным тоже остановиться. Начать задавать вопросы он не успел, потому что раздался хриплый голос раненого бандита, который прикрывался перепуганным кладовщиком.

— Не двигаться! Никому не двигаться, или я ему башку снесу! Чтобы ни одна сука не стреляла!

— Спокойно, ты! — взял на себя переговоры Буторин. — Мы не стреляем. Чего ты хочешь? Тебе же не уйти, а если сдашься, то убережешь себя от высшей меры.

— Да хрен там в военное время меня кто-то жалеть станет! — огрызнулся бандит. — Ушли все подальше, на другой край двора! Ворота открывай, я на машине уеду. А этого с собой возьму, чтобы вы там не рыпались по дороге и не шмаляли в меня.

— Эй, ты! Шавка подзаборная! — вдруг закричал самоуверенным тоном Гоголев. — Ты еще условия ставить собрался!

— Идиот, — прошептал Буторин и с ненавистью посмотрел в сторону начальника ВОХРа.

Оперативник понимал, что сейчас ситуация накалилась до состояния почти критического. В Гоголеве взыграла его спесь капитана конвойников, ненависть и презрение к уголовникам. Он решил, что и этот здоровяк сейчас бросит оружие и будет просить о пощаде? Видать, Гоголеву за время службы в ГУЛАГе ни разу не довелось преследовать бежавших из колоний вооруженных зеков, которые захватили оружие у убитых конвоиров. Те отстреливались до последнего, зубами дрались, потому что понимали, что пощады не будет. И этот бандит тоже все понимает, знал, на что шел. Этого уговорами не возьмешь. Хотя, может быть еще сложнее уговорами остановить самого Гоголева.

Единственное, что мог Буторин в этой ситуации сделать — использовать ситуацию, использовать вмешательство начальника ВОХРа как отвлечение. Бандит ранен, у него нарушена ориентация, у него бешенство и паника. Стрелки охраны не решались больше стрелять, рассмотрев, что на самом деле происходит, но как они поступят, если Гоголев им прикажет? Меткость стрельбы вохровцев оставляет желать лучшего, а значит, скорее всего пострадает кладовщик. Убьют они его нечаянно, это было ясно. А сейчас пререкаться с Гоголевым было глупо и несвоевременно. До него еще надо было добежать, а значит, выдать бандиту место своего положения. А оно было выгодным.

— Дайте мне сесть в машину, откройте ворота! — рычал бандит, хромая, корчась от боли в простреленной ноге и волоча к кабине заложника.

И он обходил полуторку спереди, а Буторин находился за задним колесом. Это давало шанс захватить бандита. Стараясь не делать резких движений и не шуметь, Буторин за машиной переместился к кабине и присел за передним колесом. Сейчас появится бандит, и тогда у Виктора будет всего одна попытка, единственный шанс спасти кладовщика и взять бандита живым. Очень он нужен был живым и пригодным для допроса. Тот сопляк, что лежал на асфальте, плача от отчаяния, не в счет. Он вряд ли чего-то знает. Его позвали, посулили хороший куш, вот он и согласился. Теперь смоделировать ситуацию! Раненный в правую ногу бандит толкает перед собой заложника, закрывается им. Значит, он будет идти левым боком вперед, а перед ним кладовщик. Раненая нога волочится сзади, бандит опирается на левую. В этом случае рука с пистолетом в его… левой руке. Он же левша! Сейчас оперативник осознал это окончательно. И это значит, что нападать удастся на бандита именно с левой стороны.

Буторин, услышав шаркающие шаги, постанывания, осторожно положил на асфальт пистолет, чтобы освободить руки. Он стоял почти как бегун-легкоатлет на низком старте. Еще немного, еще несколько секунд… Главное, чтобы носки ботинок кладовщика появились из-за машины, не торопиться, но и не опоздать. Если бандит заметит человека, который готов на него напасть и прячется за машиной, он выстрелит в этого человека сразу. Сократить расстояние до выстрела не удастся. Значит, доводить дело до выстрела никак нельзя. «Во что я ввязался, — подумал Буторин. — Как мне везет на такие выходки. Шелестов меня прибьет… если я жив останусь».

Напряжение было такое, что вот-вот начнут дрожать руки. Спина и подмышки под пиджаком были мокрыми от пота, но Буторин думал только об одном-единственном моменте. Шаги ближе, что-то угрожающее кричит Гоголев, но, слава богу, не предпринимает никаких действий. Вот ноги мелькнули за колесом, вот один ботинок кладовщика, вот… Пора!

Буторин распрямился, как пружина, бросаясь вверх и вперед. За ту долю секунды, что его фигура появилась над капотом грузовика, раненый бандит среагировать не успел. Удар под локоть — и рука с пистолетом ушла в сторону, чтобы не угрожать дулом голове заложника. Дальше оперативник действовал, как в спортзале на тренировке по самбо: захват кисти противника, резкий поворот в сторону и вниз, и бандит с криком от боли в руке и раненой ноге полетел на асфальт, едва не перевернувшись через голову. Ошарашенный кладовщик тряс головой и на четвереньках отползал в сторону, а Буторин, уперев носок ботинка бандиту под мышку, заломил ему руку за спину, отбросив в сторону пистолет, а потом придавил противника коленом. Все!

Двое вохровцев, ловко орудуя брючным ремнем пленного, стягивали ему руки за спиной. Другие занимались плачущим молодым уркой. Буторин, медленно поднимаясь, смахнул пыль с колен брюк. Он чувствовал боль в руке от удара во время падения на асфальт и тяжесть на душе от того, что теперь неизбежно придется рассекретиться самому. Это было неизбежно, вся группа понимала, что такой момент наступит, но оттягивать его хотелось подольше. Так можно работать продуктивнее, если вокруг никто не знает, что ты сотрудник НКВД.

Две женщины поднимали бледного кладовщика, отряхивали его, пытаясь выяснить, а не пострадал ли он, не ранен ли? Но мужчина только мотал головой, растерянно улыбаясь и глядя по сторонам. Тяжело ступая, уверенной походкой хозяина положения к месту происшествия подошел начальник заводской ВОХР Гоголев. Он окинул взглядом тела, пленных, бледных вохровцев и остановил его на Буторине, на том самом «инженере из наркомата», который стоял с боевым пистолетом в руке, который только что обезвредил вооруженного бандита.

— И что здесь происходит… товарищ инженер из наркомата? — начал Громов, и в его голосе прозвучало не столько недоумение, сколько горечь неприятных лично для него предчувствий.