Танковая диверсия

Глава 3

Постышева смотрела на Сосновского широко раскрытыми глазами, и в этих глазах рано повзрослевшей девушки было столько мыслей, сомнений, страха и восторга одновременно, что Михаил невольно смутился. Правда, он не подал вида, но внутри у него вспыхнули такие ощущения, которых он давно не испытывал.

Лариса держала в руках обычный листок бумаги — казенный бланк официального уведомления гр. Постышевой Л. В. о том, что дело ее отца за номером таким-то по обвинению в измене Родине и… возвращено на пересмотр, о результатах чего будет сообщено гр. Постышевой Л. В. в соответствии с… и т. д. и т. п. Лариса несколько раз опускала глаза, жадно перечитывала содержание документа и снова смотрела на Сосновского, не веря своим глазам, не веря в происходящее. Он хорошо понимал, что все пережитое в одночасье может оказаться страшным сном и девушка сможет вдруг вздохнуть полной грудью и посмотреть в глаза окружающим с другим чувством: я не дочь врага народа, мой отец невиновен. Он осужден и расстрелян по ошибке, по навету.

— Михаил Юрьевич? — выдавила из себя девушка. — Вы кто? Как это вдруг стало возможно, и до этого ли сейчас нашим органам, чтобы в такую годину общей беды разбираться с каждым отдельным человеком…

— Я самый обычный человек, Лариса, — улыбнулся Сосновский. — И просто делаю свое дело. А в наркомате посчитали, что вас могут подозревать здесь из-за вашего отца, и решили разобраться в его деле. Не верят там, что вы способны на предательство, что ваш отец способен был на него. Вы напрасно думаете, что в тяжелые годы государству не до каждого человека. До каждого есть дело, потому что каждый человек сейчас сражается с врагом. И в тылу, и на фронте. А когда кончится война, то каждый будет сражаться за восстановление народного хозяйства. И это все непрекращающиеся действия и события.

Михаил говорил, а Лариса только согласно кивала, явно все еще не веря в это событие. Правда, Сосновский не стал уточнять, в каком наркомате принято решение пересмотреть дело ее отца и то, что он сам имеет отношение к этому наркомату. Незачем пока освещать такие подробности. И сам он считал, что Шелестов и Платов молодцы, что занялись этим делом и убедили Берию отдать соответствующий приказ. Постышева была хорошим специалистом и очень нужным помощником на этой стадии расследования. И ее энтузиазм и знания сейчас очень помогут.

— Ну, а к вам-то это письмо как попало? — продолжала настаивать Лариса, начиная уже улыбаться. — Почему его передали мне через вас, почему, например, не по почте, не через заводскую…

— Да просто так быстрее — с нарочным, — пожал Сосновский плечами. — Да и я ведь работник этого наркомата, так кому же еще и поручать передать вам письмо, как не мне. Да и будет об этом. Вы вот лучше скажите мне, что вы надумали за эти дни, что вынужденно бездельничаете тут, в больнице.

— Надумала, Михаил Юрьевич, — ответила Постышева, и лицо девушки помрачнело. Она как-то боязливо посмотрела по сторонам вдоль аллеи больничного парка и продолжила: — Если проанализировать брак, то можно предположить, что мы с вами нашли следы интеллектуального саботажа. Я не уверена, все нужно еще раз проверить, убедиться, поработать в лаборатории…

— Стоп, стоп, Лариса, — поднял руку Сосновский. — Ну-ка еще раз — что вы имели в виду под словами «интеллектуальный саботаж»?

— Ну, я просто так выразилась, — вздохнула технолог. — Неприятно сознавать, что рядом могут жить и работать люди, которые хотят вреда моей стране, но факты остаются фактами. Я имела в виду то, что дефекты невозможно обнаружить при обычном контроле, они проявляются только в боевых условиях. Кто-то тонко меняет технологические карты и допуски. Этот кто-то не простой рабочий, это не сборщик и не слесарь. Это кто-то из инженеров.

— Хорошо, тогда давайте мы с вами шаг за шагом попробуем проследить каждое возможное технологическое изменение, которое может критически повлиять на качество и не определяется на полигоне, а только впоследствии, в боевых условиях…

Буторин, продолжая заниматься аварией кран-балки, заподозрил, что не все комплектующие пришли вместе с краном из Куйбышева, и часть из них поставлялась позднее с других предприятий-изготовителей. Начальник цеха Леваков очень нервно относился к расспросам представителя наркомата Буторина.

— Я, конечно, извиняюсь, Виктор Алексеевич, — Леваков бросил в ведро с песком окурок и снова полез за папиросами. — Вы вот все меня расспрашиваете, а я-то тут при чем, моя вина здесь какая, по-вашему? Мне передали, я смонтировал своими силами все по чертежам. Тут и следа никакой отсебятины не найдете! Чист я как стеклышко!

— Ну, ну, — покровительственно улыбнулся Буторин. — Я же вас не обвиняю ни в чем, Петр Афанасьевич. Я с вами советуюсь, как с инженером, как с опытным производственником. Мне кажется, что вы раз увидите — и сразу сможете поставить диагноз, предположить причину произошедшего. Ведь такие конструкции сами по себе не падают. У всякого следствия есть своя причина. А как мы с вами знаем из физики, причина никогда не бывает одна, и на каждое действие всегда существует противодействие.

И все же винить начальника цеха было не в чем. Это Буторин прекрасно понимал, а к вечеру Коган принес ценную информацию. Группа, как обычно, собралась вечером на своей квартире. Все обсуждения происходили за ужином. Когда на улице темнело, приходил и Шелестов, сняв военную форму и одевшись неприметно в гражданскую одежду, чтобы не привлекать внимания к их конспиративной квартире.

— Ну, что у нас, ребята? — спросил Максим, глядя на молчаливых задумчивых оперативников. — Мне кажется, что вы приуныли? Тупик?

— Скорее, ложный путь, — возразил Буторин. — С этим краном, с технологом Постышевой мы возимся, а ведь за этим делом нет ничего. Обычный несчастный случай! Нет, не падают краны от такого повреждения. Там конструкция просчитана и усилена как раз из расчета прочности конструкций и соединений, а еще и поднимаемого и перемещаемого груза. Не так просто обвалить кран-балку. Тем более из-за каких-то болтов. А уж тем более подгадать, чтобы неугодный человек в момент обрушения оказался в зоне несчастного случая. Нет!