Трофей из преисподней

— Странно, но работа и семья не смешиваются, — ответил геолог. — Они взаимно дополняют друг друга. Счастлив в семье — и работа спорится, ты спокоен за свой тыл и полностью отдаешься работе. И наоборот, когда у тебя все ладится на работе, когда там ты на коне и делаешь то, что любишь, без чего не мыслишь себя, то и в семью ты несешь счастье, покой и уверенность. Наверное, так устроена природа. Еще со времен каменного века, когда добытый мамонт, что есть результат работы мужчины, приносит счастье, сытость и тепло в виде шкуры для его семьи.

Аристарх Максимович говорил с иронией, а сам вспоминал события тех лет. Лето 1941 года застало его в сердце Гоби, среди раскаленных, пылающих песков, под лучами расплавленного золота солнца. Витольд тогда был поглощен поисками признаков месторождений нефти и газа, когда до него докатилась весть. Не по радио, его здесь не было, а с оказией — с попутным грузовиком, шедшим из Улан-Батора. Аристарх Максимович хорошо помнил лицо шофера в тот момент, когда он рассказывал. Оно было землистым и испуганным: «Война».

Для профессора Витольда мир раскололся надвое, как трещина, внезапно разверзшаяся под ногами. Одна половина — это жаркая, безмолвная пустыня, каменные слои материнской породы, ее окаменелости, терпеливо ждущие миллионы лет, чтобы рассказать свою историю. Другая — Рига. Рига в мае, утопающая в зелени каштанов. Его кабинет с видом на улицу Элизабетес. Стоящая на подоконнике герань, за которой ревностно ухаживала его дочь Катя. Его жена, Анна, зашивающая перед сном белую блузку, ее светлые волосы падают на щеку. Их квартира, пахнущая кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Это был мир уюта, порядка и тихого счастья, мир, где самое большое волнение — это защита диссертации или школьный выпускной дочери.

Теперь этот мир был отрезан. Отрезан огненной чертой фронта. Письма не доходили. Телеграммы возвращались. Он помнил, как метался тогда по лагерю. Седовласый, интеллигентный, всегда такой собранный, степенный ученый, он метался словно раненый зверь. Он пытался представить: куда они могли эвакуироваться? К родственникам в Псков? В глубь России? Но слухи, страшные, обрывочные, ползли о стремительном наступлении немцев, о котлах, об оккупации. А если не успели, если семья осталась в Риге? А там теперь фашисты! Что с ними будет, что с ними будет?

Месяцы шли. Он вернулся, его отозвали. Но не в Ленинград, куда перебрался его институт, а в прифронтовой город, превращенный в штаб. Он делал что-то полезное — консультировал по геологии рабочие проекты для строительства укреплений, но душа его была там, в неведомой тьме, поглотившей его семью. Он стал молчалив, суров, его лицо покрылось сеткой новых морщин.

И вот недавно, буквально два дня, когда он, пытаясь скрыться от немцев, добрался до своей двоюродной тетки Матрены в Сергиевское, он вдруг получил надежду. Зыбкую, трепещущую, но надежду, которая вернула его к жизни. Женщина сунула ему в руку крошечный, истрепанный клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Клочок, который еще в 41-м году ей передал солдат, приезжавший на побывку после госпиталя. И все это время записка ждала Аристарха, потому что Матрена не знала, где его искать, не знала ни его адреса, ни адреса института.

Он развернул его дрожащими пальцами. Ее почерк. Мелкий, аккуратный, но торопливый, сбивчивый. Чернила были фиолетовые, чуть расплывшиеся, будто от капли воды — или слезы.

«Аристарх, родной. Немцы близко. Уезжаем с Катей. Не знаем куда. Пытались на восток, поезда бомбят. Решили пробиваться в Ленинград, к твоему институту, думали, там окажут помощь. Целуем крепко-крепко. Любим. Не волнуйся. Твоя Анна. 28.VI.41».

28 июня. Почти год назад. Они были живы. Они пытались добраться до Ленинграда. Ленинград! Город, который в кольцо взял враг. Город-фронт. Город-голод. Новая тревога, острая, как лезвие ножа, вонзилась в его сердце. Блокада. Он слышал ужасные рассказы. Нормы хлеба. Обстрелы. Голод. Морозы. Его Анна и его хрупкая Катя там. С этого момента его жизнь стала двойным существованием. Внешне — он выполнял свою работу. Внутренне — он жил в Ленинграде, рядом с ними, делил их паек, слышал завывание сирен и разрывы снарядов. Он писал письма в пустоту, в никуда, в надежде, что хоть одно чудом прорвется сквозь кольцо блокады.

Судьба, жестокая и насмешливая, распорядилась так, что он оказался вовлечен в эту ужасную историю, игру могущественных, смертельных, безжалостных сил. Вовлечен тогда, когда еще думал, что семья осталась в Риге. И фашистские агенты умело манипулировали его страхом, его горем, намекая, что его семья в их руках и его желание помогать спасет жизни жены и дочери. Что он мог сделать, что предпринять, когда каждое слово, сказанное любому особисту, даже просто постовому милиционеру, может оказаться смертельным приговором для его семьи. И не с кем посоветоваться, некому излить душу, потому что каждый его шаг мог привести к смерти близких, ужасной смерти.

— О семье думаете, профессор? — спросил Буторин.

Витольд вздрогнул. Он только сейчас понял, что молчит уже очень долго, думая о своем, что их разговор уже давно прекратился и он сидит и смотрит молча в темноту перед собой.

— Думаю, — тихо ответил он.

— Думаете — где они? Как они там справляются, голодают?

— Да, в Ленинграде.

— Ленинград… — протяжно выдохнул Буторин. — Тяжело там, Аристарх Максимович. Очень тяжело. Я был в городе прошлой зимой и своими глазами все это видел. Мужеству и стойкости нашего народа можно только удивляться. Но я уверяю вас, что город выживет, люди выживут. Не все, к сожалению, но город навсегда останется и будет напоминать нам о звериной сущности нашего извечного врага — злобной и завистливой Европы — и о бесконечной силе и мужестве нашего народа. И сейчас, когда идет такая страшная война, война за существование всей страны, всего народа, нельзя думать только о личном, как бы ни больно это было осознавать.

— Я знаю, — прошептал ученый.

Они сидели в темноте, два человека в немецком тылу, объединенные не только общей опасностью, но и общей грызущей тревогой. Ученый, мысли которого обычно парили над миллионами лет, и чекист, чья работа заключалась в сиюминутной жесткой реальности. Сейчас они были равны.

— Они сильные, — вдруг сказал геолог, и голос его окреп. Он говорил это больше для себя, но и для майора тоже. — Анна… она находчивая. Она найдет способ. И Катя… она у меня боевая. Они должны были выжить. Они должны.

Майор молча кивнул. Потом подбросил в огонь охапку хвороста.