Неприкаянный. Тетралогия

Вышел очень неплохой и очень мирный вечер, наполненный почти семейной атмосферой, дополненный внезапным, но довольно приятным событием. Мне позвонил равви Фридман, вызвав на короткий разговор, а когда я пришёл в его синагогу, старый еврей слегка стесненным тоном признался, что допустил ошибку в своих расчетах.

– Дела, мой юный друг, пошли совершенно не так, как планировались, поэтому зверю, которого вы держите у себя… предпочтительно больше не существовать, – смотрел он на меня сквозь толстые стекла своих очков, – Я вовсе не утверждаю, что его нужно лишить жизни и избавиться от тела, хотя это, безусловно, было бы надежнее, но удовлетворюсь тем, если он больше нигде не покажется. Вы можете это организовать?

– Мы можем оставить его себе, – подумав, принял я решение за всех под кивки старика, – А вот увозить бинтуронга из Тайланда было бы плохой идеей. Можете немного прояснить ситуацию?

– Да. Немного, – согласился раввин, – Та организация, что была заинтересована в звере… её поглотила другая, более мощная. Агрессивный рейдерский захват, молодой человек. Исследования засекречены. Боюсь, моих ресурсов не хватит, чтобы провести с ними плодотворные переговоры. Риски слишком велики, а других интересантов в звере нет. Кроме того, получив доступ к исследованиям, они смогут повторить результат, следовательно будут заинтересованы не в получении этого бинтуронга, а в его ликвидации. Понимаете меня?

Я его понял.

Домой вернулся с благими вестями. Не то чтобы кто‑то в команде вообще воспринимал Соню временным гостем, так что к новости о том, что она теперь полноценно наш медведь, отнеслись почти с восторгом. Альв пытался бурчать и фальшивить, но у него не вышло, именно в этот момент он и кормил Соню неудачно запеченным полусырым мясом.

Более того, Хатсбург развела большую активность, заявив, что зверю требуется какая‑то природа, да и нашему Алебастру она тоже не помешает. Под это дело решили пустить единственный доступный ресурс – простаивающую башню с колоколом. Там, по мнению размечтавшейся вампирессы, можно было разбить небольшой вертикальный садик, облагородить внешними горшками с ползучими растениями, провесить на бойницах решетки. Последнее бы не помешало использовать вышку как снайперскую позицию, зато листва бы послужила отличной маскировкой.

– Вот тогда вы с Юки этим и займетесь, – определил виновниц будущей реновации барон, – Ты любишь всё покупать, а наша легкая лисица будет это всё устанавливать!

– Женщины будут работать⁈ – возмутилась брюнетка.

– Женщины будут наводить красоту и пользу! – сурово кивнул барон, – Пока мужчины будут работать!

– Тогда годится, – тут же согласились с ним, – Бегать по жаре и искать колдунов – так себе занятие.

Чудесный и мирный день продлился часов до трех ночи. Мы поиграли в настолки, пошутили, поучили Норму играть в техасский холдем, а затем расползлись по комнатам, не выпив ни капли алкоголя. Умиротворения и без того было достаточно. В кои‑то веки не нужно было куда‑то бежать, тренироваться в подводных работах, рисковать за гроши, охотиться за колдуном и кардиналом. Проблемы если и были, то именно к нам они на сегодня не имели отношения.

Однако, когда я уже валялся в постели, просматривая любимые сайты с мемами, кое‑кто решил вторгнуться на мою территорию. Это была Эрика Хатсбург собственной персоной, с влажными после душа волосами и всего лишь одним полотенцем на теле. Не очень большим полотенцем, я бы сказал. Даже очень небольшим.

Плюхнувшись задом на кровать, и показав тем самым куда больше, чем позволяют приличия, Эрика уставилась на меня непонятным взглядом. Отложив смартфон, я вопросительно приподнял бровь.

– Сколько человек ты сегодня убил, Петр Красовский? – задала почти неодетая женщина необычный вопрос.

– Четверых… или семерых, – честно ответил я, моргнув, – Не помню.

– Четверых или семерых… – задумчиво пробормотала она в ответ, слегка кивнув себе, как бы в подтверждение слов, – А… за всю жизнь? Ну, в смысле сколько себя помнишь? Как думаешь?

– Я прикрою глаза, ты меня сильно отвлекаешь, – вздохнул я, – Но, если усну, не буди, это гораздо сложнее, чем считать овец!

В ответ меня пихнули рукой в живот, чуть не оголив свою грудь. К счастью, та была слишком большой, и вся оголиться не успела.

– Не могу тебе ответить на этот вопрос, честно… – спустя несколько минут усилий, ответил я, разводя ладонями в стороны, – Давай так. Уберем из уравнения тех, кого я убил бомбами, либо обрушением здания, также тех, на кого ставил эфирные мины, затем все нечеловеческих существ, не уверен в степени их разумности, забудем про две шахты, которые пришлось завалить и… исключим, пожалуй, китайцев. Я реально в них путаюсь. Получится ну… полторы‑две тысячи, не больше.

Пару минут Эрика молчала.

– Полторы‑две? – хрипло переспросила она.

– Видишь, как сложно посчитать, – вздохнул я, – Но на такие вопросы отвечают либо «много», либо точно. Ты спрашивала, чтобы услышать «точно». Я старался. А, стоп, еще есть и эта жизнь. Ну тут человек пятьдесят… вроде бы.

– Пятьдесят, Красовский, это на пятнадцать серийных убийц наберется, – тяжело посмотрела на меня вампиресса, – Или на две полноценные карьеры киллера. А тебе девятнадцать месяц назад стукнуло.

– Эрика, ты – красивая голая женщина в моей постели, – ухмыльнулся я, – Таким обычно врут напропалую, чтобы понравиться. Особенно в девятнадцать лет. Я тебя ставлю выше этой прозаики, но, должен заметить, что моё терпение небезгранично. Твоей чести ничего не угрожает, но вот вылететь отсюда с пинком под задницу вполне можно. Шансы растут буквально на глазах.

Это было очень мягко  сказано. Эрика очень красивая женщина. Высокая, стройная, с крутыми бедрами и длинными ногами, большой и упругой грудью. Её тело и лицо – это высочайший компромисс между женственностью и произведением искусства. При этом, она – не подиум, не витрина, не реклама, а живой человек с естественной грацией, без комплексов. Чтобы не хотеть такую, нужно быть либо бароном, либо альвом.

Я не был ни тем, ни другим.

Вместо ответа, брюнетка, как‑то обреченно вздохнув, полезла на кровать целиком, ложась рядом со мной и чуть ли не насильно умащивая свою влажную голову у меня на плече. Поерзав и устроившись, она оправила полотенце, которое героически продолжало выполнять свою нелегкую роль, а затем, уведомив меня о своем благопристойном виде, продолжила этот весьма странный разговор в задумчивом тоне: