Страница 55 из 93
Я уже открыл рот, чтобы сказать, если буду сидеть, сложа руки, этот подонок может расправиться с Мариной, как тот со своей секретаршей, но понял, говорить этого не стоит. На Мельникове и так лица не было, он выглядел, как живой мертвец.
— Да, я понимаю, Кирилл Петрович. Но я все-таки хочу попробовать.
Он положил руку на мою, сжал крепко. И через паузу сказал:
— Спасибо, что были честны со мной, Олег. Мне жаль, что так получилось и вы не стали моим зятем. После того, как погиб Игорь, я мечтал, что у Марины будет счастливая семья, родится ребёнок, которого она так хотела. Я постараюсь через свои каналы что-нибудь узнать для вас. В милицию я не обращался. И теперь, видимо, не стану.
— Я обращался к своему другу, подполковнику милиции. Но он сказал, что надо знать точно место, где Решетов устроил казино и держит Марину. В любом другом случае обыск ничего не даст.
— Я понял, Олег. Мне надо идти.
Он с трудом приподнялся, опираясь на трость. Я помог ему добраться до служебной «Волги», где его поджидал парень в куртке и форменных брюках. Он бросился к нам, помог Мельникову сесть на заднее сиденье.
— Всего хорошего, Олег, — он протянул мне руку, которую я пожал. — Держите меня в курсе. Да! Вот мой телефон рабочий. Я теперь работаю в Министерстве электронной промышленности. Начальник первого управления.
Он достал из кармана плаща блокнот и ручку. Написал размашистым почерком цифры, передал мне. Я бросил взгляд на бумажку, сунул в карман, и захлопнул дверь.
Когда машина развернулась и уехала, я вернулся в учительскую. До начала урока ещё оставалось время, и у меня на столе лежал пакет с булками, но после разговора с Мельниковым, кусок в горло не лез.
— Хотите чаю, Олег Николаевич? — рядом я увидел Полину Комиссарову. — У вас неприятности? Плохо выглядите.
— Не отказался бы, Полина Григорьевна. Могу вас угостить булочками.
— Спасибо. Я булочки не ем.
Я поднял на неё взгляд, улыбнулся:
— Фигуру бережёте?
— Да, — она улыбнулась мне в ответ.
Отошла к столику, включила самовар. И через некоторое время принесла две чашечки с заваренным ароматным чаем. И пачку печенья «Юбилейное».
Поставила рядом с моим столом стул, и тоже стала маленькими глотками пить, изящно отставляя мизинец.
— Угощайтесь. Вкусное печенье, — вытащила одну штучку, откусила кусочек. — А ваш друг Брутцер сейчас занимается постановкой «Трех мушкетёров», — обронила она.
— Да, я знаю.
— А я могу вам помочь с французским.
— О! Это здорово, Полина Григорьевна, я совершенный профан.
— Давайте просто Полина, — она положила руку на мою, мягко сжала. — Почему у вас такое отношение?
— Не идёт. Совсем. Сколько ни пытался. Вот немецкий и английский знаю хорошо. А французский… Знаю пару фраз: «Парле ву франсе?», «Шерше ля фам» и «Же ву зем». [«Вы говорите по-французски?», «Ищите женщину», «Я вас люблю»]
Она коротко рассмеялась, не обидно, а скорее будто над моей шуткой.
— Ну, если вы знаете «Je vous aime», — сказала она с профессиональным прононсом. — То этого достаточно, чтобы вскружить голову любой француженке.
— Хотя песни французских певцов я люблю слушать, — продолжил я. — Мари Лафорет, Ива Монтана, Шарля Азнавура.
— А Мирей Матье?
— Нет. Очень не люблю, когда грассируют «р».
— Но это признак высокого французского языка, правильная картавость, — объяснила Полина. — Но я вас понимаю.
Прозвенел звонок на урок, и Полина встала, оправила юбку, которая так эффектно обтягивала фигуру, отнесла чашечку к раковине. Но оставила пачку печенья.
Разговор с Мельниковым я никак не мог выбросить из головы, все время возвращался к нему, обдумывал. Одна мысль тревожила меня сильнее всего: почему Борис соврал мне о том, что якобы погибла в автокатастрофе жена прокурора? Вряд ли он не знал о том, что Решетов так расправился со своей секретаршей, которая шантажировала его. Пытался успокоить меня? Или он знаком с этим мерзавцем, и хотел просто ввести меня в заблуждение?
И в таком тумане я проводил уроки. Темы объяснял, как робот, писал на доске формулы. За сорок лет стажа в школе научился делать это автоматически. Собирал тетрадки с домашним заданием, пробегал глазами, исправлял ошибки, ставил оценки, совершенно не вникая, что я вообще вижу перед глазами. И когда закончились все уроки, и я вернулся в опустевшую учительскую, понял, что у меня совершенно нет никакого желания идти домой. Где меня никто не ждёт, ни жена, ни Марина, ни даже какая-нибудь домашняя зверюшка.
Но все-таки оделся и поплёлся к выходу. И только сейчас услышал из актового зала громкий смех, музыку, пение.
На сцене я заметил несколько ребят и девушек, а перед ней что-то громко и внушительно вещал Брутцер.
— А, Олег! — он обернулся, услышав мои шаги за спиной. — А мы вот тебя ждём. Репетируем. Так, пока перерыв. Отдыхайте.
Уселся на кресло первого ряда, напротив которого стоял столик, заваленный нотами, текстами. Показал жестом, чтобы я сел рядом.
— Ну вот, пока ты там в Мюнхене клеил немок, — начал он. — Я съездил в Питер, пошёл прямо в администрацию ТЮЗа и попросил у них пьесу, клавиры, тексты песен.
— И тебе все дали?
— Ты представляешь? Они не только дали, но так обрадовались, что мы будем это ставить. И я познакомился с Дунаевским. С Максимом. Такой клёвый мужик, вместе выпили, поговорили по душам. Я ему рассказал, как мы ставили с тобой «Трехгрошовую оперу», как съездили в ГДР, там показывали в театре Брехта. У него так глаза горели, готов был со мной приехать. Знаешь, чего он мне ещё сказал? Он сказал, что они начали фильм снимать по этому тексту. Выйдет в конце года.
Я прекрасно знал, что фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра» выйдет только в конце 79-го года, но, разумеется, сказать этого не мог.
— Да, я знаю, что они снимают. Боярский играет Д’Артаньяна, Констанцию — Алфёрова.
Брутцер замер и уставился на меня, хлопая глазами. И я сильно пожалел, что стал выплёскивать эту информацию из будущего.
— Откуда ты знаешь?
— Я читал в каком-то журнале, — попытался я оправдаться. — По-моему, в «Советском экране». Ну ладно, давай ближе к делу.
Я взял со столика текст пьесы, пробежался глазами и понял с сильнейшей досадой, что телефильм Юнгвальда-Хилькевича очень сильно отличается. А когда взял клавир с нотами, не нашёл массы отличных номеров. Особенно меня огорчило, что нет песни Атоса «Есть в графском парке чёрный пруд».
— Ну чего? — поинтересовался Брутцер. — Как тебе?
— Ты уже назначил ребят на роли?