Страница 2 из 59
2. Печать Каменного Проклятия
Я уже видела драконов раньше. Два раза.
Первый раз — в детстве и издалека. Он запомнился мне как огромная тень, распластавшаяся по закатному небу. Силуэт исполинских крыльев, от которого перехватывало дыхание и сердце заходилось в восторге и безотчетном страхе. И слова вечно всего боящейся матери: «не смотри».
Но я, конечно же, смотрела, впитывая каждую секунду этого невозможного сочетания могущества и красоты.
Второй раз — в орденской крепости, куда меня привели вместе с другими послушницами. Там, на холодной стене, висела шкура. Серая и мертвая, она настолько не вязалась в моем сознании с детскими воспоминаниями, что я долго отказывалась верить, что она вообще настоящая. Под ней стоял командор, обводя нас скучающим взглядом, и вполголоса, будто отбывая повинность, рассказывал, как они убивают драконов. В его голосе не было ни триумфа, ни сожаления, лишь будничная отстранённость, словно он в сотый раз пересказывал старую, приевшуюся легенду, в которой давно не осталось и следа волшебства.
Но этот дракон пока еще был живым.
Я медленно встала и осторожно приблизилась к нему, готовая в любой момент сорваться и убежать. Впрочем, этого не потребовалось. Массивное тело дракона было неподвижно, хотя даже в таком состоянии вызывало благоговейный трепет. Чешуя глубокого черного цвета скрывала под собой перекатывающиеся мышцы. Каждый его судорожный вдох сопровождался низким хрипом, который я чувствовала подошвами через толщу земли.
Левое крыло дракона было неестественно вывернуто, сломанное под таким углом, что на это буквально было больно смотреть. Осколок кости, белый и острый, торчал сквозь рваную перепонку, а вокруг него расплывалось тёмное, почти чёрное пятно запекшейся крови. Второе крыло, целое, но бесполезное, накрывало его тело, как ветхое, изорванное одеяло.
Но не эти раны заставили меня застыть.
Я смотрела на его правый бок. Там, где должна была быть живая, черная плоть, чешуя была серой. Не просто потускневшей или больной. Она была каменной, по-настоящему. Это был мертвый, безжизненный гранит. Каменная корка начиналась у самого бедра и ползла вверх чешуйка за чешуйкой. Я отчётливо видела границу: живая черная чешуя, потом мутно-серая полоса, а затем — неподвижный, холодный камень.
И он полз к сердцу.
Из пасти дракона вырывался пар. Огня уже не было, остались лишь слабые, рваные клубы, как дыхание загнанной лошади на морозе. Ноздри судорожно раздувались, а когти на передних лапах бессильно скребли влажную землю.
Вдруг один глаз приоткрылся.
Глаз был золотой, затуманенный нестерпимой болью. Вертикальный зрачок медленно сузился, фокусируясь на мне.
Я стояла перед ним, промокшая до нитки, с корзиной полыни в руках, и чувствовала себя такой маленькой. Должно быть, выглядела я жальче некуда. Впрочем, и он сейчас был далеко не образцом величия.
Дракон с трудом разлепил пасть, и гулкий воздух прорезал его низкий, вибрирующий голос, заставляя землю под ногами отзываться дрожью:
— Уходи. Оставь меня умирать в одиночестве. Мне не нужны свидетели.
Он говорил спокойно, без злости или угрозы. Лишь в глубине я уловила нотки отчаяния, которые он хотел скрыть.
Я посмотрела на серую каменную корку, неумолимо расползающуюся по его боку. На границе камня и ещё живой чешуи тускло, болезненно мерцало что-то, словно угасающий уголёк. И я узнала его. Я уже видела такие метки на стенах орденской крепости. На стенах, а не на живых существах. Ведь живыми те, на ком они появлялись, оставались совсем недолго.
— И не проси, — произнесла я. Голос, к моему удивлению, прозвучал ровнее, чем я ожидала.
Я поставила корзину на пригорок. Вытащила нож, которым ещё недавно срезала полынь.
— Ты знаешь, что на тебе проклятие? И оно живое. Если ты умрёшь здесь, оно не умрёт вместе с тобой. Оно перекинется на моё болото. На воду. На травы. Я не могу этого позволить, уж извини. Придется тебе еще пожить.
Это была правда. Не вся правда, конечно, но какое ему дело до остального? Каменное проклятие, если мне не изменяла память, после смерти носителя всегда искало ближайшую живую систему и пожирало её дотла. А ближайшая система — мое живое болото. Так что я должна была сделать все, чтобы не допустить такого.
Я опустилась на колени рядом с его боком, и грязь хлюпнула у меня под ногой. Вблизи камень выглядел ещё ужаснее — я видела, как он захватывает чешуйку за чешуйкой, обволакивает, впитывается в самую суть. Чешуя не просто серела — она каменела, сохраняя форму, но теряя всё: тепло, гибкость, жизнь.
— Я срежу мёртвую чешую по краю, — сказала я. — Это замедлит распространение. Терпи, будет очень больно.
— Мне уже больно, – вздохнул дракон обреченно.
— Будет больно по-другому.
Нож коснулся границы. Я поддела каменную чешуйку. Дракон резко шипнул сквозь зубы, и земля подо мной едва заметно вздрогнула.
— Да уж, — хрипло выдохнул он. — Действительно по-другому.
Я работала.
Я давно смирилась с тем, что было единственное, что я умела делать хорошо. Как выяснилось, ни дружить, ни любить, ни принадлежать я так и не научилась. Только работать. Срезать мёртвое, сохранять живое.
Каменная, хрупкая, словно старая штукатурка, чешуя отходила кусками. Под ней обнажалась живая, воспалённая, пульсирующая ткань. Дракон молчал, но я чувствовала, как дрожат его мышцы под моей рукой. Как его огромные когти впиваются глубже в землю. Он не стонал, только изредка порыкивал. Гордый и привычный к чудовищной боли, он лежал и терпел.
Чешуйка за чешуйкой я срезала камень, откладывая острые осколки в сторону. Затем достала мазь, которая была всегда со мной, — жир, смешанный с болотным мхом, добавила в него пару капель сока грозовой полыни из корзины. И стала осторожно втирать её в воспалённую ткань. Полынь не лечит проклятия, но замедляет любую магию. Если обработать границу, камень будет ползти медленнее.
— Так ты целительница, — произнёс дракон уверенно и немного удивленно.
— Травница, — поправила я.
— Нет. Я чувствую твой дар.
Я молчала, а мои руки продолжали работу.
— Травницы не могут видеть орденские метки, — продолжил он, его голос стал тише, но приобрёл неожиданную твёрдость. — Травницы не знают, что такое Каменное проклятие.
Он уставился на меня своим золотым глазом, словно пытаясь заглянуть прямо в душу.
— Но к гильдии целителей ты не принадлежишь. Кто же ты?