Лакомые кусочки

Шесть

Они смотрели на нее с неподдельным ужасом в красных, опухших глазах. Их щеки были мокрыми от слез. При появлении Конни они заерзали в своих путах. Возможно, испугались, когда только услышали ее шаги. Увидев же девушку, увидев ужас в ее взгляде, они начали стонать, умолять, рыдать от надежды.

Шум наверху едва не заставил Конни выпрыгнуть из собственной кожи. Девушка напряглась. В голове стоял такой туман, что Конни была совершенно неспособна осознать, что же видит перед собой – мать Эвана, его отца, дядю, брата и ту, кого приняла за жену брата, беспомощно связанных и с кляпами во ртах, сидевших рядом друг с другом, – и едва ли могла отреагировать на то, что, как и сама знала, должно было произойти дальше. Наверху снова раздался шум. Хлопнула дверь. Возможно, черный ход на кухне. Возвращалась мать Эвана.

«Не мать Эвана. Это не может быть его мать».

Мать Эвана сидела на холодном цементе – с подтянутыми к груди коленями, со связанными веревкой лодыжками, со стянутыми за спиной запястьями, с кляпом из грязной тряпки во рту. И все же лица были теми самыми, Конни была в этом уверена.

«Это невозможно. Этого не может быть».

«Тебе нужно поторопиться».

Забывшись, Конни вернулась в свои мысли. Она потянула за свисавшую цепочку. Свет единственной лампочки погас, и подвал опять погрузился во тьму. Конни обернулась к лестнице и как могла тихо заспешила наверх. Остальные стонали ей вслед, умоляя не оставлять их. Девушка напоминала себе дышать, какими бы короткими ни были эти вдохи. Она вышла из подвала, осторожно прикрыла дверь и на миг остановилась, не уверенная в следующем шаге. Так далеко ее испуганные размышления не заходили.

Снова шум. На кухне. Шаги.

Конни бросилась обратно в ванную, свет в которой так и не выключила. Успела сделать несколько шагов, почти до самой открытой двери, когда в коридоре позади нее раздались шаги со стороны кухни и голос заставил ее остановиться:

– Ты уже позаботилась о своем пальце?

Конни замерла, положив руку на дверной косяк. С трудом могла заставить себя повернуться и посмотреть,

увидеть

женщину, стоявшую на другом конце коридора. Кто же это на самом деле?

Конни боялась, что выражение лица предаст ее – что глаза выдадут все, что ей известно. Поэтому, держась за косяк, она лишь слегка повернула лицо к плечу и ответила:

– Да, спасибо. Я… Я просто поняла, что оставила свет в ванной…

К сожалению, оправдание не помогло ей выиграть время. Просто это было самое правдоподобное, что она могла сказать в своем положении. Конни потянулась и щелкнула выключателем. Коридор погрузился в тень. По крайней мере, это поможет спрятать лицо, думала она. И, наконец, обернулась, но осталась на месте – ноги не слушались, отказываясь приближаться к существу, ожидавшему в конце коридора.

Мать Эвана стояла в дверях кухни, обрамленная тусклым светом, который лился из-за порога. Всего лишь силуэт – безликий и все же

неправильный

. Женщина наблюдала за Конни, пока та наблюдала за ней. Нежелание подходить ближе с каждой секундой начинало подразумевать что-то все более и более серьезное.

«Двигайся. Будь нормальной. Не выдавай себя».

Могла ли женщина, похожая на мать Эвана, почувствовать, как сильно бьется сердце Конни о ребра? Или заметить дрожь ее рук сейчас, без ножа или овощей в них? Переводила ли она взгляд с Конни на дверь подвала, уже зная, что произошло, ощущая чужой трепет, соединяя те самые точки, которые и следовало соединить?

Конни направилась к ней. Шаги получались мучительно ровными. Невозможно, чтобы ее поступок остался незамеченным. Времени было мало.

Надежды

выбраться из всего этого совсем не оставалось. Где же Эван? На заднем дворе с отцом, ищет крысоловки?

«Потому что в подвале полно крыс».

Эван, возможно, и был на заднем дворе, но не искал ловушки. Он попал в одну из них. Они оба попали. Пока Конни скользила по темному коридору к существу, стоявшему на пороге кухни, ее разум метался в поисках решения. Хоть какого-нибудь. Любого, которое продлило бы ей жизнь.

Она шагнула в слабый свет из кухни, расстояние между ней и существом, которое притворялось матерью Эвана, становилось все меньше и меньше. Конни натянула на лицо свою самую лучшую, самую правдоподобно вежливую улыбку и спросила:

– Эван все еще снаружи с отцом?

Она остановилась в паре шагов от женщины. Та не шевельнулась в дверном проеме, чтобы пропустить девушку или чтобы им обеим вернуться в кухню. Вместо этого она по-прежнему стояла, сцепив руки перед собой. С такого близкого расстояния Конни могла разглядеть ее лицо гораздо лучше, даже против света. Мать Эвана улыбнулась. Ее глаза сверкнули слабым огнем.

– Там действительно такой беспорядок, – сказала она. – Ты не поверишь.

Но она все еще не двигалась и не приглашала Конни обратно на кухню. Та нервно выдохнула, содрогнувшись и чувствуя, как сердце колотится в горле. Стоя на пересечении двух коридоров, она посмотрела в сторону входа, и ей в голову пришла идея.

– С тобой все в порядке? – внезапно спросила мать Эвана. Вопрос выдернул Конни из размышлений. – Тебе, кажется… не по себе.

– О, – язык Конни торопливо формировал слова, разум не поспевал понять, какие именно. – Я просто… наверное, от пореза мне стало противно. Я не…

«Я не люблю кровь», – вот что она хотела сказать. Но это была неправда. Не то чтобы правда в такое время имела значение. Конни все равно запнулась.

– Мой телефон заряжается наверху, – выпалила она. В этом заключалась ее идея. Которая, как она уже понимала, не сработает. Конни просто паниковала. Металась. Искала любой выход. Как крыса, которая отгрызает себе лапу, чтобы выбраться из ловушки. Что угодно, лишь бы выбраться. – Я жду звонка от бабушки с дедушкой. Ничего, если схожу и проверю?

Мать Эвана улыбнулась еще шире, глаза ее распахнулись от какого-то скрытого восторга, который Конни не могла понять. Возможно, от того же, что и раньше, – все эти разные выражения лица были доказательствами того, что идет игра. И женщина ею наслаждается.

– Конечно! – ответила она. – Тебе не нужно мое разрешение!