Страница 47 из 99
— Плевать! — тут уже и я перешёл на серьёзный тон. — От Успенки до Москвы, чуть больше сорока километров, а живут… словно в самой глухой тайге. На всю деревню, а это почти сотня домов и как минимум полторы сотни детей, и десятка коров нету, а тут какой-то умник с обкома, с чего-то решил, что крестьянам коровы не нужны и мало того, что поднял план по сдаче молока, а как же, ведь в колхозе полтора десятка еле живых коров и плевать ему, что больше чем может, корова молока не даст, да ещё и период лактации у неё не круглогодичный, так ещё и в полтора раза план по мясозаготовкам поднял! Что колхозникам делать? Не знаешь, так я тебе отвечу — своих коровок резать, а сами… а сами как-нибудь на подножном корму до весны доживут, может быть, а там крапива, лебеда и прочие «дары леса»! Да⁈ Это и есть ваша хвалёная рабоче-крестьянская власть?
— А ты думаешь, что в городе сытнее⁈ Только-только карточки отменили! А рабочих на заводах кормить надо? А…
— И всякую шваль европейскую? Что, румыны — братский народ? Это ты у одесситов спроси, финики- братья на век, на эту тему побеседуй с ленинградцами, про венгров и прочих поляков я уже молчу. А может быть чехи со словаками нам братья? А ты поинтересуйся, так для интереса, каков процент чехословацкой техники был в вермахте, а потом, так, для прикола, поинтересуйся, сколько на предприятиях Чехословакии, за всё время их оккупации, было актов саботажа или диверсий.
— Они встали на путь построения социализма и мы не можем отказать им в помощи.
— Они встали на путь доения Союза и при первой же возможности предадут. Впрочем, ждать совсем недолго, каких-то семь лет. Посмотрите, как коммунисты на столбах висят, может быть задумаетесь, хотя… какой там, они же братья.
— Это ты сейчас о чём?
— Не важно, у нас о другом разговор.
— Нет! Это очень важно!
— Венгрия, пятьдесят шестой. Румыния, сорок девятый и пятидесятый. А что сейчас творится в Чехословакии? А будет ещё и пятьдесят третий, и шестьдесят восьмой. Последний вообще очень «рыбный» год на всякие забастовки, демонстрации и волнения. Волнения в Польше, Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Румынии, Китае и Югославии, как начались в конце сороковых, так и не заканчивались до самого распада СССР, а потом все эти «братушки», дружной толпой, ринулись присягать на верность США. Вот и всё ваше «братство народов», «пролетарская солидарность» и «построение социализма»! Вас просто доят, привязали к столбу громкими лозунгами и, как бодливую, но тупую корову, доят. А должно быть с точностью до наоборот! Это они должны нам платить и платить!
— Ты должен всё, что сейчас сказал, записать, со всеми, что помнишь, подробностями.
— Ничего и никому в этом Мире я не должен. Это ваши грабли и пока вы на них не потопчетесь, пока собственных шишек не набьёте, ничего не поймёте. Пока для вас главным критерием «полезности» того или иного человека остаётся его происхождение и партбилет, пока ВПШ будет важнее Университета, пока страной, её экономикой, промышленностью, образованием, медициной и прочим, будут «рулить» партократы, а не специалисты, пока главным будут слова, а не дела, пока горлопаны будут руководить профессионалами, толку не будет. В общем, всё, сворачиваем дискуссию, а то я тебе сейчас такого наговорю, что ты за ствол схватишься, а оно мне надо, руки тебе ломать. — Воронов сидел и словно бы меня не слышал — взгляд остекленевший, желваки играют, кулаки аж побелели, с такой силой он их сжал и молчал, тяжело так молчал. А потом, так же молча, поднялся и пошёл к выходу и только в дверях остановился и глухо так, сказал.
— Зоотехника я тебе пришлю. Не тебе, конечно, а в колхоз. А вот с агрономом будет непросто, но поищу. — сказа и вышел, даже не попрощался, а через минуту за окном взревел двигатель «Победы».
Когда звуки уехавших машин стихли, я вышел во двор. Народу стало поменьше, а вот напряжение, кажется, даже выросло. Ко мне подошёл Павлов.
— Руслан, мы все слышали, вы ругались. Что, заберут у нас твоих телят?
— Никто ничего у вас не заберёт, а ругались мы совсем по другому поводу, вас это никак не коснётся.
— А тебя?
— А хрен его знает! Не хотелось бы, конечно… нравится мне тут у вас, в Успенке. Вот, полковник ещё и зоотехника пообещал, а на счёт агронома будет думать, может и найдёт. Ильич, ты это, не теряй меня, я опять на недельку пропаду — буду добывать тебе овёс с ячменём, а ты пока сено ищи. Но, это в последний раз, запомни. Дальше всё сами, хотя… я же тебе кое-что обещал… вот, выполню свои обещания и на этом всё. А то, как бы худо не стало… вам, не мне, ещё раскулачивать придут. — я улыбнулся.
— Не, не придут. — уверено заявил председатель.
— Почему это?
— Побоятся… тебя побоятся. Ты, конечно, извини, Руслан Владимирович, но я хоть и не полностью, но твой разговор с этим полковником слышал. И если уж он после твоих слов о повешенных коммунистах, только и делал, что кряхтел, то… боится он тебя. И честно тебе скажу, в чём-то ты прав, а в чём-то нет.
— И в чём же я не прав?
— Ты ещё молодой, хотя, мне иногда и кажется, что разговариваю со своим ровесником, а то и старше, но начала коллективизации ты не застал, ну, или совсем малой был, хотя, и это вряд ли. Гражданская война, официально, закончилась, в стране голод и разруха, крестьяне по разным причинам тут и низкие цены государственных закупок, дефицит и дороговизна промышленных товаров, начали сокращать поставки зерна государству, предпочитая оставлять его на откорм скота. Это затрудняло снабжение городов, что угрожало политике социалистической индустриализации, да и снижало экспорт, чего уж скрывать. Появился новый класс — зажиточные крестьяне, или «кулаки». Тогда, на пятнадцатом съезде ВКПб, в двадцать седьмом году, было решено взять курс на коллективизацию в сельском хозяйстве. В долгосрочной перспективе планировалось создание крупных социалистических сельскохозяйственных предприятий, способных надёжно обеспечить страну хлебом, мясом и другими продуктами. Плюс, освобождение рабочей силы в сельской местности для выполнения задач первых пятилеток и постепенное её перетекание в город. Коллективные хозяйства должны были выступить основными производителями зерна, а внедрение техники должно было высвободить миллионы крестьян.