Только мы вдвоем

Эмброуз выдыхает, и холодный воздух облачком пара окутывает его лицо.

— И ты промолчал? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ, потому что знаю, что Эмброуз за человек.

— Я все рассказал маме той же ночью. — его глаза грустнеют. — Она уже знала.

Новый секрет камнем ложится мне на грудь. Я как раз думаю о том, какой же его отец мудак, когда Эмброуз говорит:

— Интрижка отца изменила меня, Мара. Я стал таким злым. Я понимал, что если продолжу проводить все время с тобой и Кэт, кто-то из вас заметит, что что-то не так. Я ставил на то, что ты заметишь первой. Ты ведь всегда так внимательно наблюдаешь за людьми. Я просто решил, что держаться от тебя подальше лучше, чем втягивать во все то дерьмо, с которым мне нужно было разобраться самому.

Его объяснение потрясает меня до глубины души.

— Кэт об этом так и не узнала?

Эмброуз медленно качает головой.

— Мама умоляла меня не говорить ей. Сказала, что хочет сделать это сама, как только уладит дела, чтобы подать на развод.

В моих глазах читается недоумение. Это было четыре года назад, а мистер Кинг до сих пор живет дома.

Читая мои мысли, Эмброуз говорит:

— Знаю. Она все это время откладывала. Стоит мне завести об этом разговор, она либо находит способ сменить тему, либо в комнату заходит Кэт. Думаю, она просто боится остаться одна.

Вся эта информация — слишком тяжелая ноша. В висках начинает стучать пульс. И как мне скрывать подобное от Кэт? Я не смогу. Не стану.

— Ничего страшного, если ты чувствуешь, что должна ей рассказать, — говорит Эмброуз. — У моей мамы было полно времени.

Я просто киваю.

— Ты сделал мне больно, — шепчу я.

— Я знаю.

Я крепче сжимаю его руку.

— Я ещё заставлю тебя попотеть.

Глаза Эмброуза абсолютно серьезны, когда он отвечает:

— Так и надо.

Я вздыхаю.

— Мы ведь любим друг друга, да?

Он заправляет мне прядь волос за ухо, тихонько усмехаясь.

— Ага, думаю, любим.

— А я думала, ты меня ненавидишь.

Эмброуз пододвигается ко мне еще ближе, и я никогда не видела в чьих-либо глазах столько раскаяния.

— Я никогда тебя не ненавидел, Мышонок. И мне невероятно, безумно жаль, что я заставил тебя это почувствовать. Это было неправильно. — он облизывает губы, и его взгляд опускается к моему рту. — За все эти годы было много вещей, которые я хотел с тобой сделать, и среди них точно не было желания заставить тебя чувствовать себя нелюбимой.

Мой пульс учащается.

— Например, каких?

Эмброуз наклоняется вперед и касается моих губ своими — мягкими и податливыми. Все мое тело пронзает какой-то импульс, и невидимая привязь между нами натягивается, крепко прижимая меня к его груди.

Я приоткрываю рот, и он углубляет поцелуй. Эмброуз мягко надавливает мне на плечо, укладывая на спину прямо на крыше. Его пальцы перебирают мои волосы, пока он накрывает мое тело своим. Внизу живота разливается тепло, и все то, что казалось неправильным с Брэндоном, с Эмброузом ощущается абсолютно правильным.

Он отрывается от моих губ, и его голос звучит натянуто от сдерживаемого напряжения.

— Вот это я хотел сделать.

Я сглатываю.

— А что еще?

Его смех разносится в ночной тишине, и я улыбаюсь. Он садится и переплетает свои пальцы с моими, кивая в сторону окна.

— Пошли. Я тебе покажу.

Луна ярко освещает комнату, пока мы с Эмброузом заново узнаем друг друга на его кровати. Мы целуемся, прикасаемся и шепчем друг другу откровения, которые раньше прятали глубоко внутри. Мы говорим обо всем, что упустили за эти годы, и о том, что замечали, когда думали, будто другой не смотрит. Когда я упоминаю Кэт, Эмброуз заверяет меня, что утром мы расскажем ей о нас. Вместе. И когда я пытаюсь выпутаться из его объятий, чтобы уйти к себе, Эмброуз утягивает меня обратно на свои подушки. Все пять раз.

— Побудь со мной еще немного, — говорит он. — Я прослежу, чтобы до утра ты вернулась в постель Кэт.

Я глубоко целую его, тихонько смеясь ему на ухо:

— Уж постарайся. — Эмброуз выводит узоры на моей спине, пока мы не засыпаем.

Но на следующее утро меня будит вовсе не Эмброуз.

Меня нет рядом, когда Кэт умирает той ночью. Я не знаю, в какое время это происходит. Я не знаю, больно ли ей. Я не знаю, зовет ли она меня или последнее, что она чувствует в этом мире, — это мое отсутствие. Я не знаю, тянется ли это долго или происходит так же быстро, как засыпание. Я ничего этого не знаю, потому что я с Эмброузом.

Я с Эмброузом, когда утренний свет проникает в его комнату, и я с ним, когда леденящие душу крики Алимы доносятся из комнаты Кэт, потому что мы проспали день выпускного. Я с Эмброузом, когда парамедики качают грудную клетку Кэт дольше обычных двадцати минут, потому что ей всего восемнадцать. Я с Эмброузом, когда врачи в больнице связывают слова «падение» и «кровоизлияние в мозг» воедино, словно две веревки соединительным узлом, и я с ним, когда мы все оседаем на холодный твердый пол, как костяшки домино, рыдая так, что даже у незнакомцев вокруг наворачиваются слезы. Я с Эмброузом, когда Алима в отчаянии хватает меня за плечи, крича:

— Где ты была?

Где я была?

Где я была?

Где. Я. Была.

Я была с Эмброузом. И именно потому, что я была с Эмброузом, я больше никогда не смогу быть с Эмброузом.