Страница 76 из 90
Не думаю, что она на это пойдет.
Ладно, может, я всё-таки допускаю мысль, что её рука может случайно соскользнуть и сделать нечто прямо противоположное дружеским объятиям.
Она садится, свесив ноги за край, и я следую её примеру.
Мы сидим, глядя на воду перед собой. Мне не особо хочется смотреть на Аню — вдруг она попытается убить меня взглядом.
Она прочищает горло.
— Я должна перед тобой извиниться. — поворачиваю голову так резко, что аж удивительно, как шею не сломала. Её смешок выходит сухим. — Знаю. Дикость, да? Я и извиняюсь. Обещаю, я трезвая. По крайней мере, сегодня.
Она шутит. Мне смеяться? Нет. Слишком рано.
Я изучаю её взглядом, растерянная и, если честно, немного настороженная.
— За что?
— Потому что ты спасла жизнь моему мальчику. Всё просто. Мы квиты.
Мне хочется напомнить ей, что я никогда ничего плохого ей не делала, но у меня есть стойкое ощущение, что она ведет подсчет моим прошлым грехам. И за это я не могу её винить.
Я киваю:
— Мы квиты.
Мы сидим так какое-то время, ловя ветерок, что танцует в кронах деревьев. Белый флаг, может, и выброшен, но это не значит, что разговор потечет легко.
Я тереблю брелок в руке.
— Можно задать тебе вопрос?
В её взгляде появляется настороженность, но она не говорит «нет».
— Почему именно Джейсон?
Она не торопится с ответом. Сбивает носком одинокую веточку на ступеньке причала и шумно выдыхает.
— Когда Мэтти был младенцем, у него были колики.
Я вскидываю голову:
— Серьезно?
— Вот именно, — она улыбается. — Ни за что не догадаешься по тому, какой он сейчас. — она сглатывает. — Но он плакал и плакал часами напролет. Словно явился на этот свет с единственной целью — плакать. Будто уже тогда что-то понимал про этот жестокий мир, в который его привели, и был в полнейшей ярости. И меня это пугало, потому что я думала, это значит, что он будет как я. Будет чувствовать всё слишком сильно, слишком глубоко, слишком остро и слишком часто.
Я киваю, побуждая её продолжать.
— Этот мир… мир всегда казался мне слишком тяжелым. Я вижу или слышу что-то и не могу просто забыть, как это делают остальные. Мне кажется, я разглядела в тебе то же самое, когда увидела впервые. Это было в твоих глазах.
— Что именно?
Её улыбка полна грусти:
— Всё.
В горле перехватывает, и что-то мягкое накрывает мои пальцы. Аня держит меня за руку. И я позволяю ей это делать.
— В общем, когда умерла наша мама… мир стал еще тяжелее. Задушил меня. Он давил на меня всем своим грузом. Но когда родился Мэтти, я словно увидела всё по-другому. Завязала. Стала замечать не только плохое, но и хорошее. Радость наряду со страданиями. Какое-то время всё так и шло, но потом я снова это почувствовала. Эту тяжесть. Она оглушала. А когда я встретила Джейсона, он сказал, что поможет мне найти тишину. Она жила на дне стеклянной трубки, но да… это была тишина.
Я сжимаю её руку, и она сжимает мою в ответ.
— Я зависима, Мара. Я это знаю. Я просто немного потерялась в этой тишине, которой так отчаянно жаждала. Но в ночь пожара… — ее передергивает. — Кругом была тишина, а вокруг нас полыхало и ревело пламя. Мне нужно снова научиться слушать этот шум. Нужно научиться справляться с этой тяжестью. Ради Мэтти. Я не могу бегать от неё вечно.
Я выдыхаю:
— Я понимаю.
— Знаю, что понимаешь.
Мы болтаем еще немного, прежде чем я ухожу. Через несколько дней Аня ложится в реабилитационный центр, и я предлагаю возить Мэтти навещать её, когда Эмброуз и Лора не смогут, если я сама еще буду в Спек-Лейк. Мы не подруги. И близко нет. Но между людьми, которые любят одних и тех же людей, возникает какая-то особая, ни на что не похожая связь.
Ради Мэтти я очень надеюсь, что Аня поправится.
Я стою перед дверью Эмброуза целых пять минут, раздумывая, стучать или нет. Слова Ани крутятся у меня в голове.
«Ты не можешь бегать вечно».
Такое ощущение, будто кто-то исподтишка ударил меня под дых. Нас с Аней связывает одна нить. Мы бежим. Мы беглянки. Потому что боимся того, насколько тяжелым может оказаться груз наших эмоций. Насколько всепоглощающим. Я позволила маме убедить меня, что эти эмоции — это чересчур. Что со мной что-то не так, что мне просто нужно «стать жестче». Но впервые в жизни я не хочу быть жестче. Я хочу расклеиться, и я хочу сделать это в руках человека, с которым чувствую себя в наибольшей безопасности.
С Эмброузом.
Именно это осознание заставляет меня трижды уверенно постучать в его дверь.
Когда Эмброуз открывает, на нем нет ничего, кроме спортивных штанов, сидящих низко на бедрах; моя кровь начинает бурлить, и мне приходится напоминать себе, зачем я здесь. Его глаза усталые, но когда они встречаются с моими, в них вспыхивает жизнь, они ждут, когда я заговорю.
— Можно войти?
Он отстраняется ровно настолько, чтобы освободить узкий проход, в который я могу проскользнуть. Он смотрит на меня сверху вниз, его веки отяжелели, и я не могу сдержать судорожный вздох, когда мое тело слегка задевает его.
Когда будешь готова признать, чего ты хочешь на самом деле, придешь и найдешь меня.
Я целеустремленно шагаю мимо гостиной, мимо любой части дома, где есть мебель, на которой мы с Эмброузом могли бы сплестись в клубок. Мне нужно сохранить ясную голову, пока я говорю с ним. Я не могу отвлекаться на мысли о том, что он мог бы сделать со мной на диванах и креслах вокруг. О том, чего я сама хочу, чтобы он со мной сделал.
Я соображаю, какая комната могла бы стать нейтральной территорией, и направляюсь прямиком на кухню. Кухни — это совсем не сексуально.
Я опираюсь бедром о мраморную столешницу, и Эмброуз медленно входит следом, глядя на меня так, словно на мне нет заношенной старой футболки от Tommy Bahama с кофейным пятном. Что-то в нем изменилось. Появилось что-то хищное. Будто он больше не собирается скрывать тот факт, что хочет меня. Под кухонным светом я отчетливее вижу рельеф его груди. Ни одна частичка меня не унаследовала маминых художественных талантов, но в этот момент я бы всё отдала, чтобы написать портрет парня передо мной.
Эмброуз поднимает руки, хватаясь за дверной косяк над головой, и его глаза темнеют, когда он спрашивает:
— Уже знаешь, чего хочешь?
В его голосе слышится опасная резкость, напоминающая мне о том, какими мы были раньше. Вот только на этот раз мне хочется пораниться об эту его остроту, а не убегать от неё.