Только мы вдвоем

Мой голос срывается на дрожь:

— Я… я просто…

Он сдавленно рычит и отворачивается:

— Иди домой, Мара.

В моей груди вспыхивает злость:

— Не будь мудаком, дай мне минуту!

Он медленно поворачивает голову, насмешливо изогнув бровь.

— У тебя было семь лет.

Мне не следовало приходить. Я в его доме всего пять минут, а мы уже скалим зубы. Это определенно тревожный звоночек.

— Это было ошибкой. Мне пора.

Эмброуз даже не пытается изобразить удивление. Он проносится мимо меня и достает из холодильника пиво.

— Ну давай, Мышонок. Убегай. — он понижает голос на тон: — Тебе, блять, пора рекламный контракт с Nike заключать.

— Не называй меня…

Мой взгляд цепляется за что-то слева от его головы. Эту деталь легко не заметить, но она там. Прикреплена к уголку дверцы холодильника. Я смотрю в изумлении, потрясенная тем, что она до сих пор в идеальном состоянии после стольких лет.

— Откуда это у тебя? — Я указываю пальцем.

Эмброуз выглядит растерянным, но, проследив за моим взглядом, тихонько вздыхает. Я протягиваю пальцы, чтобы коснуться витражного стекла на магните.

Эмброуз подходит ближе к холодильнику, на его лице смесь нежности и стремления защитить. Словно я собираюсь забрать его обратно или разбить на миллион мелких осколков.

— Когда ты ушла той ночью, я увидел его на столешнице. А когда открыл, сразу понял, от кого он.

Размером он не больше плоской ракушки. И это всего лишь магнит. Но витражное стекло делает его похожим на старинную реликвию. Я купила его для Эмброуза, когда навещала маму в Париже и забрела в крошечный книжный магазинчик. Кому-то другому это показалось бы случайным подарком, но для нас двоих в нем был смысл. Маленький мышонок смотрит на меня в ответ, его глазки сделаны из рубинового и лазурного стекла. Мы тогда только-только снова начали нормально общаться, но мне хотелось, чтобы у него осталась маленькая частичка меня. Даже если никто другой не понимал её значения. Даже если эта частичка меня была в форме обычного магнитика на холодильнике.

Ком в горле становится тяжелым, а на глаза наворачиваются слезы.

— Ты хранил его всё это время?

Эмброуз легонько тянет за выбившуюся прядь возле моего уха, и его голос звучит хрипло, когда он говорит:

— Конечно, хранил. Это всё, что у меня от тебя осталось.

На этот раз первый шаг делаю я.

Я бросаюсь к Эмброузу, наслаждаясь звуком столкнувшихся друг о друга зубов. Я тут же забираю назад все свои слова о том, что кухни — это не сексуально. Всё еще держа в руке пиво, Эмброуз обхватывает свободной рукой мою талию и подсаживает меня на столешницу. Я сцепляю щиколотки у него за спиной, крепко прижимая его к себе, и он с содроганием выдыхает стон.

Мы цепляемся друг за друга, наше тяжелое дыхание кружится в воздухе. Я поддаюсь вперед и назад, пульсирующее ощущение тугим узлом стягивается у меня внутри. Я тянусь языком к его языку, но прежде чем они соприкасаются, Эмброуз отстраняет голову, крепко перехватив ладонью мой подбородок.

— Чего ты хочешь? — его голос звучит грубо, и всё его тело, твердое и напряженное, прижато к моему.

Всего одно слово, но оно означает всё:

— Тебя.

Звук облегчения, который вырывается у него, поражает меня подобно молнии. Рот Эмброуза заявляет права на мой, и его движения становятся требовательными. Я чувствую себя бомбой, которая спала годами, а Эмброуз только что нажал большую красную кнопку. Мы взрываемся вместе посреди его кухни, и внезапно кухни становятся моей любимой частью дома.

Бутылка пива с грохотом разбивается о пол, когда он обеими руками подхватывает меня и несет к лестнице. Нам плевать на беспорядок. На полу лежат разбитые осколки стекла, но я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой цельной.

Эмброуз опускает меня на свою кровать, и я поражаюсь тому, как быстро он донес нас до своей комнаты, будто мог дойти туда с закрытыми глазами.

Он тянет за мою футболку:

— Подними руки, детка.

Я подчиняюсь.

Наше дыхание становится тяжелее, а сердца бьются чаще по мере того, как одежда летит на пол. Когда Эмброуз задерживает ладони у края моего белья, и в его глазах отчетливо читается вопрос, я киваю — не в силах облечь в слова то, как сильно я его хочу. Как сильно я всегда его хотела. Он опускается на меня, и я прижимаюсь к нему всем телом, пока моя голова покоится в его ладони. Он проводит пальцами по моим ребрам, и когда они скользят по затвердевшим соскам на моей груди, я прикусываю губу.

— Эмброуз, — умоляю я.

Когда Эмброуз тянется рукой к прикроватной тумбочке, я говорю ему, что пью таблетки, и он позволяет мне снова увлечь его в свои объятия. Медленно, будто стараясь запомнить это мгновение на всю оставшуюся жизнь, Эмброуз входит в меня, осыпая нежными поцелуями изгиб моей шеи. Наши движения — это танец, шаги которого мы уже знаем назубок, и когда та часть меня, что была туго сжата в течение семи лет, наконец взрывается, я вскрикиваю, впиваясь ногтями ему в спину. Эмброуз ловит этот звук своими губами, забирая его себе. А когда я начинаю круговыми движениями двигать бедрами, его глухие стоны удовольствия не заставляют себя ждать.

Когда эйфория спадает, мы лежим вместе, сплетясь в клубок рук и ног на кровати, о которой я фантазировала с тех самых пор, как узнала о гормонах и половом созревании. Мягкая синева сумерек пляшет в окне, пока я запоминаю очертания закрытых глаз Эмброуза. Его дыхание ровное, и я ни за что не сдвинусь с места, хотя у меня уже затекла нога. Я не хочу его будить. Я никогда не видела его таким умиротворенным.

На тумбочке вибрирует его телефон, и я вскакиваю с кровати, чтобы перехватить его, пока он не проснулся. Я уже заношу палец, чтобы отключить звук, но прежде мой взгляд натыкается на имя.

Мама.

Тошнотворная волна подступает к горлу при мысли об Алиме. Я нахожусь всего в одном нажатии пальца от женщины, которая в детстве относилась ко мне как к родной дочери. От женщины, чью жизнь я так трагически и навсегда изменила. Неужели она как-то знает, что я сейчас с Эмброузом? Я слышала истории про материнскую интуицию. Матери знают, когда с их детьми что-то не так. Матери знают, когда ты врешь. Матери знают, когда их дети впервые занимаются сексом. Матери просто знают.

Дыхание учащается от мысли, что Алима в курсе, что я в постели с её сыном, и я поспешно сбрасываю звонок, надеясь, что это оборвет её всеведущую связь с ним.