Страница 70 из 90
Я прикусила изнутри щеку, снова карабкаясь по решетке, и рот наполнился металлическим привкусом. Когда я запрыгнула на балкон, Ани нигде не было.
— Аня! — Я шагнула внутрь.
За какие-то считанные минуты вся комната заполнилась дымом. Я заметила хрупкий силуэт, лихорадочно роющийся в комоде Мэтти.
— Какого черта ты творишь?! — крикнула я.
— Я не могу оставить его детские фотографии! Это всё, что у меня есть, я не могу их здесь оставить!
Я схватила её за руки, пока она пихала снимки себе в бюстгальтер. Дым валил клубами вокруг нас, и я закашлялась, уткнувшись в руку. Я выхватила какую-то футболку из ящика Мэтти и прижала её к лицу Ани. Я боялась, как дым подействует на неё, учитывая всю ту дрянь, что сейчас была у неё в организме. Ей нужно было убираться отсюда.
— Уходи! Я заберу остальные фотографии.
Она заколебалась, будто собираясь возразить, но я толкнула её к балкону.
— Спускайся по решетке. Мэтти внизу, ты ему нужна.
При упоминании Мэтти она кивнула и выбежала наружу. Я вернулась к комоду и сгребла оставшиеся снимки. Мэтти на карусели. Мэтти на пляже. Мэтти и Аня, выглядящие счастливыми как никогда. В горле начало нещадно жечь, а в глазах появилось такое ощущение, будто в них ткнули раскаленной кочергой. Схватив последнюю фотографию десять на пятнадцать, я вывалилась наружу, в перерывах между кашлем жадно хватая ртом свежий воздух. Внизу выли сирены.
Сквозь прищуренные глаза я начинаю спускаться. Нога застревает в ветках, и я лечу оставшиеся пять футов до земли. Я с облегчением выдыхаю, когда вижу пожарных, бегущих по подъездной дорожке к нам троим.
Мне вот интересно, что это говорит обо мне, если за какие-то семьдесят два часа я дважды побывала в ситуациях, угрожающих жизни. Полная противоположность полосе везения. Лотерейные билетики я в ближайшее время покупать точно не стану. К счастью, дыма мы наглотались совсем немного, и никому из нас не приходится ехать в больницу.
Врачи скорой — те же самые, что были две ночи назад, и перед уходом они говорят:
— Надеемся, в ближайшее время мы больше не увидимся.
Я соглашаюсь от всего сердца.
Когда Лора забирает Аню и Мэтти, она молчалива и сдержанна. В этот раз она не извиняется, и от этого становится еще тяжелее, чем когда она просит прощения. Это та разновидность тоски, которую даже словами не передать.
Я только успеваю смыть в душе грязь и копоть, как в переднюю дверь громко стучат. Сбегая по лестнице вниз, пока Отсо не успел снова разбудить папу, я распахиваю дверь и вижу запыхавшегося Эмброуза.
— Ты что, блять, с ума сошла? — рычит он.
— Не больше обычного. Эмброуз, а что я, по-твоему, должна была…
— Да ты, должно быть, самая тупая, самая глупая, самая…
— Я не собираюсь стоять и слушать, как ты меня оскорбляешь. Мне пришлось…
— Заткнись, Мара!
Я захлопываю рот.
Эмброуз хватает меня за плечи и трясет, его глаза дикие. Перепуганные.
— Ты хоть понимаешь, что бы я сделал, если бы с тобой что-то случилось?
Мое сердце раскалывается надвое.
— Эмброуз, — шепчу я.
— Если бы я потерял тебя? Если бы я, блять, потерял тебя, Мара? — его голос срывается. — Я бы не пережил этого. Я ведь только-только тебя вернул.
Я обхватываю его запястья руками.
— Я знаю. Со мной всё хорошо.
Он дрожит, и я вожу ладонями вверх-вниз по его рукам.
— Всё хорошо.
Из-за тяжелого дыхания хрип в его груди звучит как свист. Над бровью проступают мелкие капельки пота.
— Просто сделай это, — тихо говорю я.
Он не двигается.
— Давай, — подгоняю я его.
Он лезет в карман, подносит к губам ингалятор и, не отрывая от меня глаз, делает вдох, пока альбутерол расширяет его легкие. И вдруг мне снова десять лет, я влюбляюсь в него заново и начинаю улыбаться, но я не успеваю, потому что губы Эмброуза уже накрывают мои. Его глаза, еще мгновение назад полные ярости, теперь светятся расплавленным жаром; он прижимает меня к стене, и входная дверь за его спиной закрывается с тихим щелчком.
Его поцелуй требовательный и жесткий, и я ахаю от этого упоительного давления. От этого отчаяния. Наши движения лихорадочны и нетерпеливы, когда наши тела сталкиваются. Мы идеально подходим друг другу, и это приносит такое же удовлетворение, как последний кусочек пазла, вставший на свое место. Потому что когда Эмброуз целует меня вот так? Я наконец-то вижу всю картину целиком.
Эмброуз прижимает меня к себе еще ближе, словно мы и так не прижаты вплотную. Словно он хочет, чтобы мы заняли одно тело на двоих и дышали как один человек. Он лепит меня под себя, будто я глина, а он гончар. Его руки держат крепко, но не больно; он поднимает мои руки над головой, запирая меня на месте. Его язык размыкает мои губы, и я наконец отпускаю себя, позволяя тихому стону сорваться с горла.
— Вот так, моя девочка, — ласково шепчет он с придыханием.
Внизу живота разливается жар, когда он закидывает мои ноги себе на талию и с легкостью меня приподнимает. Я видела, как эти руки носили самые разные вещи. Шлакоблоки. Деревянные панели. Ящики с инструментами. А теперь они держат меня. Из-за наших резких движений мы сбиваем со стены рамку с фотографией, и она с грохотом падает на пол, но нам плевать. Эмброуз глухо рычит, когда я тяну его за волосы, прикусывая обнаженную кожу под ключицей. От него не просто пахнет мятой — у него и вкус мятный.
Лишь когда его руки проскальзывают мне под футболку, отчего кожа покрывается мурашками, я наконец прихожу в себя.
— Погоди, — выдыхаю я. — Нам нельзя.
— Можно, — его рот снова заглушает мой, и я инстинктивно прогибаюсь к нему всем телом. Словно мое тело было создано с единственной целью — соединиться с Эмброузом Кингом. Он прикусывает мою нижнюю губу своими зубами, и я понимаю: если я не остановлюсь прямо сейчас, то уже не остановлюсь никогда.
Я отталкиваю его прежде, чем он успевает снова меня поцеловать.
— Нам не стоит этого делать, Эмброуз.
Тогда он останавливается, слегка отстраняя голову, чтобы заглянуть мне в глаза.
— Ты этого хочешь?
Я не отвечаю.
— Скажи мне, чего ты хочешь, Мара.
Я не могу ему ответить. Потому что дело не в том, чего хочу я. Неважно, чего я хочу. Больше неважно. Я больше не позволяю себе такую роскошь — хотеть чего-то.
Эмброуз качает головой, и его растрепанные волосы падают на глаза.
— Ты не можешь больше так поступать. Ты не можешь бесконечно себя наказывать.