Только мы вдвоем

Именно эта часть толкает меня вперед. Меня до ужаса раздражает, когда мужчины посягают на безопасное пространство женщины. По мере того как я приближаюсь, Отсо тихонько рычит, словно тоже понимает, что тип перед нами — личность крайне сомнительная.

— Её нет дома, — говорю я, держась на расстоянии.

Он медленно оборачивается, и на его лице застывает сальная улыбка. От такой улыбки чувствуешь себя оскверненной миллионом разных способов.

Он хрипло и влажно кашляет, после чего вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Привет, красавица. Я как раз думал, когда мне снова выпадет удовольствие тебя увидеть.

— Не могу сказать, что это взаимно.

Он смеется, шутливо хватаясь за грудь, словно от удара, и Отсо снова рычит. Его лицо принимает жесткое выражение.

— В этом доме есть моя вещь, и она мне позарез нужна.

— Уверена, когда Аня вернется домой, она поможет тебе её найти. А пока, думаю, тебе лучше уйти.

Когда он делает шаг ко мне, я точно так же отступаю назад, и он вздыхает.

— Дело в том… что я не могу этого сделать.

Отсо сильнее натягивает поводок, и только в этот миг я замечаю, что солнце окончательно село. Улица больше не переливается красками — она потемнела, погружаясь в танец теней. Отсутствие уличного освещения помогает скрыть наше присутствие.

Я увеличиваю дистанцию между нами, пятясь к самому концу подъездной дорожки.

— У тебя десять минут. Если увижу, что ты всё еще стоишь здесь, я вызову полицию.

Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направляюсь к своему дому, а адреналин, стучащий в барабанных перепонках, напрочь заглушает внутренний голос, который велит мне подождать его ухода, прежде чем заходить в дом.

Я и забыла, как сильно скучала по нашим озерам. Смена сезона официально принесла с собой похолодание, но мы всё равно плаваем часами, и эта прохлада на влажной коже кажется ожившим воспоминанием. В воздухе разносится смех, и я тихонько улыбаюсь про себя. Когда мы только приехали, я шла медленно и неуверенно, практически используя Эмброуза как живой щит. Но меня не встретили с презрением или осуждением, как я ожидала. Меня обнимали, окружали теплом, и впервые за долгое время я позволила себе насладиться этим.

Я наблюдаю, как Мэтти пускает камни по воде с другими ребятами, глубже зарываясь пальцами ног в мокрый песок. Эмброуз плюхается рядом со мной с картонной коробкой начос со всевозможной начинкой. Он протягивает её мне.

У меня округляются глаза, рот мгновенно наполняется слюной; я беру парочку чипсов и отправляю их в рот. Я блаженно стону:

— Если город и не способен что-то повторить, так это фирменные начос Энни Маклейн. — я тянусь за следующим. — Блин, да ты еще и джекпот сорвал. Здесь нет ни одного пустого чипса.

— Я сгреб всё сверху, — говорит он.

Я в недоумении наклоняю голову:

— Что?

— Верхний слой с подноса. Взял только те кусочки, на которых было больше всего вкуснятины.

— Ты стоял там и бережно выбирал начос, на которых было достаточно начинки? — я смеюсь. — Ты же вообще не любишь начос.

— Не люблю. Но ты-то любишь.

Мое сердце замирает, и когда я открываю рот, чтобы ответить, на меня спереди обрушивается целое ведро воды. Мэтти со смехом убегает, а друзья несутся прямо за ним.

— Мэтти! Нельзя так! — кричит Эмброуз. — Прости за это, Мышонок.

Я смеюсь, стягивая через голову промокшую футболку и оставаясь в одном старом черном лифе от бикини, который откопала в одной из коробок с вещами.

— Всё нормально. Он же ребенок.

— На, надень, — говорит он, кидая мне свой свитшот. Он падает мне на колени.

— Ой, мне не холодно.

Он шумно выдыхает, переводя на меня взгляд.

— Просто… — его глаза пробегают по завязкам моего лифа. — Надень его.

Он снова отворачивается к начос, которые не любит, а я перевожу взгляд на воду, сдерживая легкую усмешку.

Я обещаю себе, что расскажу Эмброузу о стычке с бывшим Ани, пока мы играем с детьми в догонялки, но его расслабленная поза и ухмылка на лице заставляют меня промолчать. Потом я пытаюсь завести разговор, когда мы жарим маршмеллоу, но мы с Мэтти вступаем в жаркий спор о том, какие сморы вкуснее: с полностью обуглившимся маршмеллоу или со слегка подрумяненным.

Проводить день вместе слишком легко. Естественно. И я понимаю, что это потому, что нам с Эмброузом не привыкать копить воспоминания на троих. Мне не хочется всё портить.

Когда мы наконец въезжаем на подъездную дорожку Эмброуза, с тронутой солнцем кожей и песком между пальцами ног, на улице вовсю хлещет ливень. В гостиной загорается свет, и входная дверь открывается. Аня выбегает с зонтом, выглядя просто, но хорошо в лиловом спортивном костюме. Её глаза кажется усталыми, когда она отстегивает спящего Мэтти от детского кресла и берет его на руки.

Она нежно целует его в лоб, и меня пронзает мысль: передо мной женщина, которая любит своего ребенка всем сердцем. Невзирая на все свои пороки.

— Он хорошо повеселился? — спрашивает она Эмброуза, полностью игнорируя меня на пассажирском сиденье.

Эмброуз мягко улыбается:

— У него жутко разболелся живот от всей той еды, которой он набил живот, но, думаю, будь у него шанс, он бы всё повторил.

Аня тихонько смеется, и от этого кажется моложе. Более живой, несмотря на фиолетовые мешки и глубокие морщины на лице.

— Я рада, что вы все хорошо провели время.

Вы все? Это включает и меня? Прежде чем я успеваю ответить, Аня закрывает дверцу и идет к своему дому, неся Мэтти так, словно он весит не больше мешка с мукой.

Когда я поворачиваюсь к Эмброузу, он выглядит таким же озадаченным, как и я, и я решаю, что лучше ничего не спрашивать.

— Спасибо за сегодня, — говорю я, подбирая сумму с пола.

Эмброуз кивает, и я воспринимаю это как сигнал, что пора идти. Я не торопясь иду к своей входной двери, не обращая внимания на дождь. Оказавшись внутри, я разворачиваюсь, чтобы запереть замок на задвижку, но останавливаюсь, чтобы посмотреть на его дом.

Эмброуз стоит, прислонившись к боку машины, всё с тем же растерянным выражением лица, и смотрит прямо на меня сквозь дождь.

Я запираю дверь и делаю несколько глубоких вдохов в темноте прихожей. Когда Эмброуз смотрит на меня, он каким-то образом умудряется поглощать весь кислород в радиусе пяти миль.