Страница 51 из 90
От моего признания она вздрагивает. Ей, должно быть, и в голову не приходило, что я могу ненавидеть себя сильнее, чем все остальные вокруг. Входная дверь открывается, и её челюсть сжимается в защитном порыве.
— Он смирился с тем, что произошло. Не утягивай его обратно в то прошлое, он и так себя достаточно винил.
Мое горло перехватывает.
— Он винил себя?
Эмброуз выходит из-за угла и застывает как вкопанный, видя, как мы с Аней сидим друг напротив друга. Мои руки дрожат, и я прячу их под бедра, надавливая всем весом достаточно сильно, чтобы сосредоточиться на боли, а не на словах Ани.
Наше молчание в комнате кажется почти осязаемым.
— Мара… что ты здесь делаешь?
Эмброуз больше не делает ни шагу вглубь комнаты, но его запах уже заполняет пространство, дурманя мне голову. Презрительная ухмылка Ани словно приклеилась к её лицу. Она более чем рада оставить меня отдуваться в одиночку.
Я прочищаю горло.
— Я как раз уходила и подумала, что занесу тебе этот чек. Лора сейчас занята. И тебе придется взять деньги. Лора никаких отказов не примет.
Не совсем ложь. Я поднимаю конверт в качестве доказательства, и из-за дрожи в моей руке он колышется в воздухе, как бумажный змей. Я подаюсь вперед и опускаю его на журнальный столик.
Взгляд Эмброуза мечется от меня к Ане, словно он пытается оценить градус напряжения в комнате.
— Мне пора идти. — я суетливо подбираю с пола сумку и ключи.
Поскольку Эмброуз молчит, я коротко киваю Ане и по прямой направляюсь к входной двери. Следом за мной раздаются тяжелые шаги ботинок.
— Подожди.
Эмброуз потирает затылок. Он что, нервничает?
— Прости, что веду себя так странно. Просто… я не видел тебя в той комнате с тех пор, как тебе было семнадцать. Это немного застало меня врасплох.
Ох.
Я смотрю через его плечо в сторону гостиной, и перед моими глазами проносятся обрывки воспоминаний. Эмброуз, в пух и прах разносящий нас с Кэт в Wii. Алима, выставляющая поднос с печеньем и горячим шоколадом — даже летом, — пока мы в миллионный раз пересматривали «Практическую магию». Эмброуз, игнорирующий мое существование, когда мы все начали отдаляться друг друга.
— Я понимаю, — шепчу я.
Слова Ани кружатся у меня в голове. Он винил себя. Как он вообще мог винить себя?
Пробормотав какое-то оправдание о том, что у меня катастрофически мало времени на оставшийся день, я вылетаю из дома так быстро, что не удивлюсь, если на земле остались следы торможения.
Дорога до питомника Надин занимает совсем немного времени, но этого хватает, чтобы мое подсознание подняло на поверхность то, что когда-то было аккуратно похоронено. Я как в тумане брожу по питомнику, почти не глядя на растения, которые складываю в тележку. Запах свежих листьев и цветов окутывает меня, но он совершенно не вяжется с пустотой, которую я ощущаю внутри. Я не цвету и не тянусь к свету. Я ухожу так глубоко в себя, что в моих бутонах неизбежно прячутся тени.
Ко мне подходит Грейс с легкой сочувственной улыбкой на лице.
— Могу я тебе чем-нибудь помочь, милая?
Из-за эмоционального истощения мой голос звучит совершенно безжизненно:
— С чего вы взяли, что мне нужна помощь?
Уголок её губ приподнимается, и она наклоняется, чтобы рассмотреть два растения в моей тележке.
— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты точь-в-точь как твой отец?
Я качаю головой.
Она наклоняет голову набок:
— Поначалу это трудно заметить, но у тебя его улыбка. Ну, когда ты улыбаешься, конечно. — она смотрит на растения в моей тележке, и её улыбка угасает. — Ты уверена, что хочешь купить именно эти два?
Я вздыхаю:
— Да. А что?
— Дело в том, что эти суккуленты называются граптопеталум парагвайский. В народе их чаще зовут растениями-призраками.
Я смеюсь.
Я смеюсь, и этот смех постепенно перерастает в какой-то истерический хохот, по которому сразу ясно: я на грани нервного срыва.
— Ну, — говорю я сквозь смех, — Учитывая папино состояние, они подойдут идеально.
Бедная женщина так и застывает с открытым ртом от моего черного юмора. Наверняка это совсем не то, чего она ожидала, когда шла сегодня утром на работу. Всё еще смеясь и держась рукой за бок, я оставляю Грейс стоять в ошеломленном молчании, а сама иду к кассе, чтобы оплатить свои растения-призраки.
И пока я возвращаюсь к машине, а солнце слепит мне глаза, я внушаю себе, что слезы, текущие по моему лицу, — это просто от смеха.
От смеха, и больше ни от чего.
Я ехала в «Даффи» с непоколебимой решимостью. Солнце зашло уже несколько часов назад, и я без понятия, сколько времени торчу на этом холодном металлическом барном стуле, потягивая свой напиток. Сколько ни сиди на металлических стульях, они всегда остаются холодными, врезаются в кожу и не дают устроиться поудобнее. Но стул остался в дураках, потому что мне в принципе никогда не бывает удобно.
Мара: один.
Стул: ноль.
Я фыркаю от собственной шутки, и мужчина через два стула от меня пронзает меня осуждающим взглядом.
— Я могу вам чем-то помочь, сэр? — растягивая слова, произношу я.
Он качает головой и вздыхает. Я передразниваю его вздох, и с моего подбородка капает слюна.
— Поглядите, кого приволокли городские крысы.
Этот вкрадчивый голос раздается из угла бара. Пока мужчина приближается, я не торопясь разглядываю его с ног до головы. Его черты трудно различить в тусклом освещении, но нет никаких сомнений: он высокий и чертовски хорош собой. Впрочем, разве водка не делает всех красавцами?
Красавчик расплывается в непринужденной ухмылке, а его расслабленная поза говорит о том, что он и сам уже пропустил пару стаканов. То, как он произносит мое имя, намекает на то, что мы знакомы, хотя я не могу вспомнить его лицо. Он приподнимает бровь.
— Джексон. Джексон Хили.
Только сейчас я узнаю того самого Джексона Хили, который в детстве очаровывал всю школу. Его мальчишеское обаяние сменилось чем-то более мужественным и напористым, но эта ухмылка… Эта ухмылка подтверждает, что Джексон всё еще способен одним взглядом заставить девчонку подчиниться любой его прихоти.
Я слегка улыбаюсь ему.
— Привет, Джексон.
Он отодвигает соседний стул и садится с такой легкостью, будто мы не в последний раз нормально разговаривали, когда я еще носила брекеты.
— Что привело тебя обратно в Спек-Лейк, детка?