Только мы вдвоем

Я посасываю дольку лимона.

— Нужно разобраться с семейными делами. Я ненадолго.

Вечно игривое выражение лица Джексона угасает, и он говорит:

— Я слышал об этом. Мне очень жаль.

— Спасибо.

Сидеть здесь с Джексоном странно. Мы не друзья. И хотя он никогда напрямую не превращал мою жизнь в сущий ад, он и не защищал меня.

Повисшее молчание заставило бы меня чувствовать себя неловко, будь я трезвой, но вся социальная скованность соскальзывает с моих плеч, словно тающий лед в моем стакане. Джексон удивляет меня: скидывает куртку и просит бармена повторить по шоту.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— А что? — говорит он. — Сама знаешь, как говорят: кто говорит — делает, а кто не может — пьет.

Я смеюсь над его дурацким переиначиванием знаменитой цитаты и беру стоящий передо мной шот. Чокаюсь с ним.

— На здоровье.

Если до появления Джексона Хили я считала себя пьяной, то я глубоко ошибалась. Этот здоровяк с легкой улыбкой обладает уникальной способностью заставлять тебя глушить крепкий алкоголь так, словно это вода. Я официально дошла до кондиции, когда мне по-пьяни уже не грустно, а весело, и смешки, вырывающиеся из моего горла, в любой другой ситуации были бы просто унизительными.

Мы болтаем обо всякой ерунде, и все же нам хорошо. Рядом с Джексоном легко и непринужденно. Совсем не так, как с Эмброузом.

Будто мысли о нем сработали как маяк: телефон у меня в кармане на бедре начинает жужжать.

Эмброуз.

Он дал мне свой номер несколько недель назад, когда нам нужно было договориться о завозке материалов для дома, но с тех пор мы этим способом связи не пользовались. До нынешнего момента.

Привет, мне нужно забрать ящик для инструментов, который я оставил в гараже твоего отца. Могу заскочить?

Не желая показывать, будто мне целый день больше нечем заняться, кроме как пялиться в телефон, я выдерживаю паузу в несколько минут. Наконец пишу в ответ:

Меня нет дома

Я потею.

Какого хрена я, блять, потею?

Я боюсь смотреть, сколько времени у него уйдет на ответ, поэтому киваю Джексону, чтобы он передал мне еще один шот, на что тот отвечает восторженным хлопком в ладоши. Мой телефон пиликает.

Ты где?

Прямолинейность Эмброуза — дело привычное. Он не из тех, кто ходит вокруг да около. Если хочет что-то узнать, спросит прямо. Я бросаю взгляд на часы на стене — половина двенадцатого. В такое время в городе всё, кроме бара, уже закрыто, и я не могу рисковать попасться на лжи, поэтому строчу в ответ:

В «Даффи» со старым другом

Он отвечает мгновенно:

У тебя нету друзей

Не будь я так пьяна, может, и обиделась бы, но тело так и сотрясает от безудержного хихиканья. Он прав. У меня нет друзей в Спек-Лейк, больше нет. И в этой горькой правде мне некого винить, кроме самой себя. Когда мне уже кажется, что разговор окончен, Эмброуз присылает очередное сообщение.

Как домой добираться планируешь?

Я тяжело вздыхаю и сползаю по стулу. Его допрос на корню убивает всё веселье, в наличии которого я так отчаянно пытаюсь себя убедить. Я понятия не имею, как доберусь до дома. Я пьяна, но не настолько безответственна, чтобы садиться за руль. Можно было бы попросить Джексона, но он пьян в такую же стельку, и я не удивлюсь, если у него есть целый список девчонок, готовых примчаться, спасти его от самого себя и уложить сегодня в постель.

Будто мне и без того мало стыда за свои жизненные решения, в висках начинает разливаться тупая боль. Я лениво листаю интернет в поисках службы такси, которая еще может работать в такое время, пока Джексон фальшиво подвывает играющей над головой песне.

Я открываю уже десятую вкладку в браузере, когда над входной дверью бара звякает колокольчик. Веселье покинуло это место еще полчаса назад, и всё моё тело отчаянно хочет спать. Поиски машины ни к чему не приводят, а заторможенный мозг наотрез отказывается соображать. Джексон свалил пять минут назад с какой-то красоткой-блондинкой, ни капли не обеспокоившись тем, как я буду добираться домой. Мудак.

Я грызу лед со дна стакана, когда мою поясницу обхватывает теплая ладонь. У меня перехватывает дыхание, стоит мне столкнуться с жестким взглядом Эмброуза.

— Пошли, — он слегка тянет меня со стула, весь его вид так и дышит напряжением.

Я не спорю и послушно поднимаюсь на подкашивающихся ногах. Эмброуз оплачивает мой счет, а я, ведомая лишь мечтами о мягкой постели, плетусь к выходу. Когда мы подходим к его машине, я упираюсь, заметив Аню на пассажирском сиденье. Делаю шаг назад, под ботинками шуршит гравий.

— Я передумала, подвозить меня не надо, — заплетающимся языком выдавливаю я.

— Да неужели? — цедит он. — И как ты собираешься добираться?

— С другом.

— И как зовут твоего друга? — Эмброуз складывает руки на груди.

— Машина, — говорю я.

— Твоего друга зовут Машина?

Меня уже вовсю шатает.

— Маша. Я имела в виду, Маша.

Прежде чем я успеваю дать дёру, Эмброуз надвигается на меня, подавляя своей массивной фигурой мою хрупкую комплекцию.

— Садись в эту чертову машину.

Я выпячиваю грудь и, подражая ему, говорю самым низким голосом, на какой только способна:

— Садись в эту чертову машину. Ой, посмотрите на меня, я Эмброуз, и я могу тут командовать, потому что я ростом с Крайслер-билдинг. — я закатываю глаза. — Вообще-то, ты не имеешь права говорить мне, что…

Эмброуз взваливает меня на плечо, словно я вешу не больше мешка с мукой, отчего я истошно вскрикиваю. Он распахивает дверь заднего сиденья и заталкивает меня внутрь. Когда он тянется к ремню безопасности, чтобы пристегнуть меня, я вовсю отбиваюсь, и он раздраженно фыркает.

— Вредина.

— Дикарь! — огрызаюсь я.

Когда он вставляет ключ в замок зажигания, я поворачиваю голову и издаю полный стыда стон, заметив четвертого пассажира.

Мэтти.

Он клюет носом, но мои крики, должно быть, разбудили его, потому что он уставился на меня во все глаза из своего детского кресла. Я прижимаюсь лбом к стеклу, не в силах смотреть ему в глаза в своем жалком состоянии.