Только мы вдвоем

Я радостно вскрикиваю, отламываю дверь своего имбирного домика и безжалостно запихиваю её в рот с довольным стоном. Он смеется и качает головой, покусывая крошечные маршмеллоу, которые так расчетливо разложил на своей крыше. Неторопливо входит папа, направляясь прямиком к кофеварке. Он наполняет свою кружку и ставит её в микроволновку, после чего подходит оценить нашу работу. Ну, то есть мою работу. На имбирный домик Брэндона ему было глубоко насрать.

Он чешет щетину на подбородке.

— У тебя весь домик залит желтой глазурью? Почему ты не взяла синюю?

Брэндон вмешивается прежде, чем я успеваю ответить:

— Потому что желтый — её любимый цвет. К тому же синий лучше подошел к моим украшениям.

Папа смотрит на Брэндона так, словно только сейчас заметил, что они находятся в одной комнате. Словно Брэндон — назойливая мелкая муха, про которую забываешь, пока она не промелькнет перед глазами.

— Её любимый цвет — синий, — буднично говорит папа.

Брэндон ничего не отвечает, просто улыбается папе. Любому другому эта улыбка показалась бы самой обычной, но в ней сквозит едва уловимый вызов. Папа переводит взгляд на меня, ожидая, что я разрешу их спор.

Я неловко пожимаю плечами.

— Теперь мой любимый цвет — желтый.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть разочарования на папином лице, когда микроволновка пищит. Он забирает свою кружку и уходит из кухни, не говоря больше ни слова.

Через час, после того как я сказала папе, что Брэндон уходит, а я собираюсь вздремнуть, я бегу наверх, чтобы открыть окно, пока Брэндон взбирается по шпалере. Мы пластом валимся на мою кровать — переплетение длинных рук, ног и теплых ладоней, изучающих друг друга. Я обожаю такие моменты с ним. Всё происходит на уровне инстинктов, и мне не приходится устраивать ментальные олимпийские игры, лихорадочно соображая, что мне стоит или не стоит ему говорить. Когда дело касается моего тела, я никогда его не разочаровываю.

Брэндон покрывает поцелуями мою шею и осторожно дует в ложбинку у ключицы, зная, что я ужасно боюсь там щекотки, и я хихикаю и извиваюсь под ним. Его пальцы задерживаются на резинке моих спортивных штанов, сантиметр за сантиметром лаская кожу чуть ниже, проверяя, как далеко ему позволят зайти. Когда его большой палец цепляет край моего нижнего белья, я быстро выкатываюсь из-под него, задевая локтем фоторамку на прикроватном столике.

— Блять.

Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но Брэндон меня опережает.

— Зачем ты до сих пор её хранишь? Вы ведь теперь, по сути, чужие люди друг другу.

Я выхватываю рамку обратно и крепко прижимаю её к груди, словно могу защитить её в клетке из собственных ребер.

— Мы с Кэт всё еще подруги.

Он фыркает:

— Едва ли.

Я выпрямляюсь.

— Это еще что значит?

Он закатывает глаза, явно раздраженный.

— Ничего. Пожалуйста, не раздувай из этого то, чего нет.

— Прости.

— Всё нормально, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. И добавляет: — Я, пожалуй, пойду. Отец сегодня возвращается из командировки, и я обещал маме помочь вылизать дом до блеска.

Мое сердце смягчается. Брэндон без памяти любит свою маму и ни от кого этого не скрывает. Его отца я видела всего несколько раз, но и этого хватило, чтобы понять: в его представлении любовь — это закидывать людей деньгами или заваливать вещами вместо того, чтобы выстраивать настоящие отношения. Стоило мне попытаться расспросить о том, как они ладят, Брэндон тут же отмахивался от меня, обдавая ледяным молчанием. Я научилась больше не спрашивать.

— Передавай Шерил привет от меня. И если понадобится помощь с уборкой, звони. У меня на сегодня планов больше нет.

Брэндон неловко переминается с ноги на ногу, а затем коротко кивает:

— Давай.

Я закрываю окно на защелку и снова ложусь в постель; усталость за считаные секунды проникает до самых костей. Похоже, мне и правда нужно вздремнуть. Я пристально смотрю на фотографию в рамке — это последний образ, который всплывает у меня в голове каждую ночь перед сном. Я позволяю нахлынувшим воспоминаниям вернуть меня в те времена, когда всё было проще, и унять непризнанную боль в груди. И пока я погружаюсь в сон, в закоулках моего сознания копошится фраза, которую я бросила всего несколько часов назад.

Он вовсе не мой любимый, осознаю я.

Желтый цвет.

Рождество официально закончилось всего семьдесят два часа назад, а я уже по нему скучаю. Папа и я проводим день, свернувшись калачиком на диване, пересматривая классику вроде «Эта замечательная жизнь и Светлое Рождество». Он подливает мне горячий шоколад каждый час, и я ловлю его на том, что он подпевает фильмам, когда я не смотрю. Когда мама звонит мне днем, она как раз едет на какую-то шикарную рождественскую вечеринку, устроенную творческой богемой. Я едва слышу её из-за шума оживленных улиц и прохожих, но она уверяет меня, что мой подарок уже в пути.

— Это набор помад от Yves Saint-Laurent. Все красные. Очень по-парижски.

— Разве это не должно было быть сюрпризом? — говорю я, закидывая в рот маршмеллоу.

— Ты слишком взрослая для сюрпризов, Мара, — говорит она, и из-за её сильного акцента мое имя звучит как Ма-да.

— Хорошо, мам. Я твой подарок тоже отправила по почте, но не знаю, когда он до тебя дойдет. Эта таможня меня только запутывает.

— Ничего страшного, детка. У меня здесь есть всё, что мне нужно.

Кроме меня. Меня там нет, но это никогда не станет для неё помехой. Папа, должно быть, подслушал её слова, потому что бросает на меня сочувственный взгляд.

— Раз уж ты не любишь сюрпризы, то это шарф. У тебя наверняка уже есть шарфы — парижские шарфы, так что можешь смело забросить его в дальний угол шкафа. Слушай, мы тут фильм смотрим, так что давай потом поговорим. Счастливого Рождества!

Я с силой нажимаю большим пальцем на кнопку сброса, прежде чем она успевает ответить, и швыряю телефон на ближайшую подушку.

— Мара… — начинает папа.

— Смотри, это мой самый любимый момент, — перебиваю я его, нажимая на воспроизведение.

Он оставляет эту тему.

Кинги возвращаются домой на следующий день. Мы с Кэт не разговаривали целую неделю, для нас это рекорд, но когда я пишу ей, спрашивая, в силе ли еще наша встреча, она отвечает одним словом: «Еще бы».