Страница 42 из 90
Он отворачивается от меня, забирая с собой всё тепло.
Мне хочется вернуть его сильнее, чем я готова признать.
— Летом после твоего выпускного… я влип в неприятности.
Я терпеливо жду продолжения.
— Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться к учебе. Я торчал в городе несколько месяцев и, честно говоря, превратился в дерьмового человека. Позволил эмоциям взять надо мной верх. Слишком много пил. Сам не заметил, как начал лезть в драку с людьми, вся вина которых заключалась лишь в том, что они перешли мне дорогу. Я был худшей версией себя. — он запускает пальцы в волосы, словно это признание причиняет ему боль. — Когда твой папа узнал про всё это, он взялся за меня. Он умел говорить со мной так, что я слушал. Ты же знаешь, мои родители этому так и не научились. Он вносил за меня залог каждый раз, когда меня забирали в участок за драку. Каждый божий раз. Он стал брать меня с собой на небольшие строительные объекты по городу. Ничего особенного, просто чтобы занять мои руки делом, и они не тянулись к чужим лицам. Если бы не он, я бы сейчас, наверное, за решеткой сидел. Он подтолкнул меня вернуться к учебе. Я обязан ему всем.
У меня нет слов. Ничто из того, что я себе воображала, и близко не стояло с тем, в чем только что признался Эмброуз. Я не трачу время на размышления о том, почему папа не рассказал мне о проблемах Эмброуза. Когда я уезжала из Спек-Лейк, я ясно дала понять, что оставляю в прошлом и всех его жителей. У Эмброуза есть все основания ненавидеть меня, но с тех пор, как я вернулась, он упускал любую возможность полностью от меня отгородиться.
Он разглаживает большим пальцем складку у меня на лбу.
— Эй. Я знаю, почему ты уехала. Я никогда не стану тебя за это винить.
Я киваю. Это всё, что я могу сделать.
Эмброуз слишком часто ворочается для человека, запертого в таком тесном пространстве. Он хочет о чем-то меня спросить.
— Да выкладывай уже, — говорю я.
Без колебаний он поворачивается на бок и приподнимает голову, подперев её рукой.
— Почему ты ни разу не навестила Кэт с тех пор, как вернулась?
В ушах начинает звенеть, и это странно, ведь я ждала этого вопроса. Но в болезненных словах есть одна забавная штука. То, что ты их предвидел, не делает их менее болезненными. У меня на лбу выступает пот, будто наш маленький спичечный короб охватило пламенем. Мое тело понимает, что нужно бежать, раньше, чем разум, и я резко вскакиваю на колени, на ощупь ища выход.
Эмброуз крепко хватает меня за руку.
— Мышка, прекрати.
Я вырываю её слишком резко, и она ударяется о стену позади меня. Я тихо ругаюсь сквозь зубы:
— Не называй меня так.
— Чего ты так боишься? Ты же знаешь, она была бы счастлива, если бы ты её навестила.
— Да неужели? Она сама тебе это сказала? — шиплю я. Эмброуз вздрагивает, словно я влепила ему пощечину. — Прости, — выдыхаю я. — Прости меня. Прости.
Мы смотрим друг на друга в темноте. Два сломленных человека, запертых в четырех стенах, которые выглядят чистыми и новыми.
— Я не готова видеть её, Эмброуз, — шепчу я. — Не такой.
Он хочет надавить на меня. Хочет надавить, и какая-то маленькая часть меня хочет этого давления. Но я слишком хорошо себя знаю: если он надавит прямо сейчас, я сорвусь с места и сбегу. Это у меня в крови.
Вместо этого он заводит руку за голову и щелкает выключателем, которого я не заметила. Изнутри домик затапливает теплым янтарным светом от гирлянд-светлячков, замысловато переплетенных по всему потолку.
Он кивает подбородком в сторону выхода, и в его голосе нет ни капли злости, когда он говорит:
— Чтобы ты видела, куда идешь.
Я начинаю пробираться к выходу тем же путем, что мы вошли.
— Почему ты сразу не включил этот свет? — ворчу я.
Его теплое дыхание касается моего уха:
— Некоторые вещи проще говорить в темноте.