Только мы вдвоем

С каких это пор моему папе нравятся собаки? Эта новость поражает меня. Когда я попросила собаку на свое тринадцатилетие, он сказал мне, что я не буду счастлива в жизни, если мне придется мыть чью-то задницу, кроме собственной. Чисто из принципа я решаю невзлюбить пса перед собой. Я разглаживаю свои помятые брюки, пока Лора утаскивает его в другую комнату, быстро закрывая за собой дверь.

— Отсо, значит? Интересное имя.

— Оно означает «медведь».

Мой смешок выходит сухим.

— Как подходяще.

— Идем, оставь чемоданы на секунду, я отведу тебя к папе. — она уже поворачивает за угол.

Я почти забыла, зачем я здесь. Мой папа где-то в этом доме, умирает, и сейчас я увижу его впервые с тех пор, как ему поставили диагноз.

Лора останавливается перед гостевой спальней, и я задерживаю дыхание, пока она мягко стучит, прежде чем открыть дверь. Она жестом приглашает меня войти, и я переступаю порог комнаты, где раньше хранились праздничные украшения и беговая дорожка, которой мой папа пользовался от силы недели две. Я сразу же представляю его бегущим, и этот образ совершенно не вяжется с тем мужчиной, которого я вижу сейчас. Мой папа — неподвижная фигура на маленькой кровати, расположенной лицом к открытому окну так, чтобы солнечный свет освещал его лицо. Золотистое сияние не способно скрыть его мертвенную бледность, и он выглядит более худым, чем когда я видела его в последний раз, — его глаза глубоко запали, словно налитые тяжестью. Мои нервы кричат о том, чтобы я отвернулась, но меня каким-то нездоровым образом завораживают его торчащие скулы. Он спит, но если бы Лора не стояла рядом со мной, я бы подумала, что он уже скончался. Мягкая рука касается моего плеча.

— Я и не знала, что он заснет так быстро после обеда. Хочешь посидеть с ним? Мне нужно сбегать в магазин и купить кое-что для дома, — шепчет она.

Она уже достает желтый листок из блокнота, сплошь покрытый неразборчивыми каракулями. Мой взгляд перемещается на единственный стул, стоящий у изголовья его кровати, и в моей голове бьют тревожные колокола. Мысль о том, чтобы сидеть с ним наедине, каждые несколько секунд гадая, дышит ли он еще, заставляет меня желать вернуться в самолет и подгонять пилота мчаться обратно в Нью-Йорк.

— Знаете что, давайте я схожу за вас в магазин, — говорю я, протягивая руку к списку.

— О, милая, тебе вовсе не обязательно…

— Правда, мне совсем не трудно. Будет полезно размять ноги после перелета, да и мне в любом случае нужно кое-что купить. Я видела ключи от папиной машины на кухонной стойке, так что я быстро смотаюсь.

Я засовываю список в карман и практически выбегаю из комнаты, спотыкаясь на ходу, прежде чем Лора успевает отклонить мое предложение. Я выхватываю ключи из вазочки и выезжаю на дорогу в рекордные сроки. И именно из-за этой спешки я не замечаю черный Jeep Wrangler, одновременно выезжающий от дома 164 по Уинсом-Лейн.

Я припарковалась у супермаркета «Хенсенс Супер», не торопясь выходить из машины, чтобы эта поездка продлилась как можно дольше. Я мысленно ругаю себя. Если я не могу видеть отца, пока он спит, как я буду стоять рядом с ним, когда ему станет хуже?

Я выхожу из машины и хватаю брошенную тележку для покупок возле капота, после чего направляюсь в магазин. Удивительно, что такой маленький продуктовый магазин, как «Хенсенс», все еще держится на плаву, учитывая состояние других малых предприятий в городе. Я изучаю отделы один за другим, осматривая каждый товар на полках, хотя в списке Лоры всего пять пунктов. Я цепляюсь за мысль, что могу наткнуться на что-то, что покажется ей полезным. Кто-то назвал бы это отрицанием. Я называю это принятием желаемого за действительное.

Мимо меня проходит мать с малышом, сидящим в передней части её тележки, и я дружелюбно улыбаюсь. Маленькая девочка болтает ножками, наполняя проход безудержным хихиканьем. Мир еще не причинил ей боли и мне хочется умолять её мать уберечь её от того, что ждет впереди. Женщина наклоняется, чтобы взять пакет муки с нижней полки, и маленькая девочка пользуется возможностью, чтобы схватить пачку печенья и бросить её в тележку позади себя. Она ловит мой взгляд, пряча озорной смешок за ладошкой, и я утыкаюсь подбородком в плечо, чтобы заглушить смех. Когда её мать поворачивается обратно, она замечает прибавление в их тележке.

Она усмехается мне.

— Дети, — говорит она, щекоча дочку за бока. — У вас есть?

У меня вырывается смешок.

— Дети? Боже, нет. Я зарабатываю недостаточно, чтобы оплатить психотерапию, которая им понадобится.

Она хмурится. Я съеживаюсь.

— Приятных покупок, — говорю я, прежде чем сбежать в соседний проход.

Я покачиваю головой в такт песне из 90-х, звучащей над головой, благодарная за возможность отвлечься, пока читаю и перечитываю список ингредиентов на банке песто. Кто знал, что в песто есть кедровые орехи? Я протягиваю руку к полке выше, внезапно заинтересовавшись настоящим составом айоли.

— Мышка?

Баночка айоли выскальзывает из моих рук, укатываясь на боку, а волоски на моих руках встают дыбом. Голос незнаком, но во всем мире есть только один человек, который меня так называет. Горло перехватывает, и я стою неподвижно. Как будто замерев, я смогу стать невидимой.

— Мара. — Он уже ближе, и мое тело отзывается гулом, пробуждаясь от звука его голоса.

Я чувствую одновременно и облегчение, и разочарование от того, что он перешел на мое настоящее имя. Смирившись с тем, что моя попытка стать невидимой ни капли не сработала, я до побеления пальцев сжимаю банку песто, все еще зажатую в руках, и поворачиваюсь к мальчику, которого оставила семь лет назад.

Вот только он больше не мальчик.

Совсем не мальчик.

Внимательный взгляд Эмброуза Кинга обжигает меня, пока я без зазрения совести разглядываю его с ног до головы. В последний раз, когда я его видела, он был привлекательным, но все еще юным. Этот Эмброуз больше не просто привлекателен.

Он убийственно хорош.

И хотя я только за самобичевание, такого удара я не ожидала. Его возвышающаяся фигура отбрасывает тень на все мои пять футов и четыре дюйма, и мои глаза жадно пожирают его облик, пробегая по каждому дюйму его тела, заново выжигая его в моей памяти. Мускулы на его загорелой руке вздуваются, когда он сжимает ручку своей тележки.

Мой Эмброуз.

Мой золотой мальчик.

Не твой, Мара. Больше не твой.