Лимонад

Кристофер впервые прокомментировал инцидент уже в экипаже, который вез их домой в конце вечера.

Анна в недоверии уставилась на него.

— Что?

— Ты меня слышала. Ты бросила его посреди танца, и даже если со мной он отшутился, на самом деле он остался тобой крайне недоволен.

— И ты принимаешь его сторону? Его поведение было…

— Помолчи. — Его взгляд был суровым, а ведь это были те же самые глаза, которые с любовью называли ее своей королевой в полумраке спальни. — Ты принесешь ему извинения, и точка. И скажи спасибо, что я требую только этого. Я доверился тебе в этом деле, Анна, а ты меня ослушалась. Предупреждаю: я не хочу, чтобы это вошло в привычку.

— Но, Кристофер… — Ей было трудно говорить. Но она должна была объяснить, и он должен был понять. — Этот человек оскорбил меня. Разве для тебя это ничего не значит?

— Не глупи. Что такого серьезного он мог сказать?

— Дело даже не в том, какие слова он использовал, но уверяю тебя, тот тон, который…

— О. Ну конечно, тон. — Он усмехнулся. — Скажу тебе одно: плевать я хотел на его «тон». Он мне нужен, и ты принесешь ему свои извинения при первой же возможности.

От этого очередного разочарования ей стало так больно.

— О, Кристофер, — прошептала она скорее себе, чем ему, — я и не ждала от тебя ничего другого, но почему… почему от этого так же больно? — Этот грустный вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела это осознать, а за ним последовал еще один: — Неужели я так мало для тебя значу? — спросила она надрывающимся голосом. — Неужели я настолько ничего не стою, что любой может обращаться со мной без должного уважения?

Уязвленный, на мгновение он словно бы почувствовал ее боль. Затем покачал головой.

— Не будь нелепой. ДеМерси просто шутил.

— Он совершенно точно не…

— Не смей мне перечить.

Ее губы задрожали.

— Как далеко ты готов зайти в своих требованиях, Кристофер? — спросила она шепотом. Она должна была узнать. Она боялась его ответа, но ей необходимо было это знать. — Может, ты хочешь, чтобы я легла с ним в постель?

Глаза Кристофера расширились, и Анна поняла, что произнесла самую худшую вещь на свете — то, чего нельзя было говорить ни при каких обстоятельствах. И когда он внезапно поднял руку, она поняла, что он ударит её — он действительно собирался её ударить. В качестве защиты она прикрыла лицо рукой. Она зажмурилась и втянула голову в напряженные плечи, а ее сердце затрепетало в груди и, возможно, даже забыло, как биться. И она ждала. Ждала неизбежного удара.

Однако его так и не последовало. Сидевший напротив Кристофер придвинулся к ней, грубо схватил за волосы и заставил поднять голову. Анна открыла глаза и едва не обмочилась от страха: ее муж был вне себя от ярости.

— Никогда больше не говори ничего подобного, — процедил он, и его лицо исказилось от спазмов гнева, — если хочешь остаться целой и невредимой.

Какое-то время Анна сидела как окаменевшая; затем к ней каким-то образом вернулись и голос, и дыхание.

— Значит, Крис, если я забочу тебя хоть на самую малость, — прошептала она с крошечной надеждой, — не унижай меня перед этим человеком.

— Отныне я буду держать тебя от него подальше, — уступил он шепотом, ослабляя хватку на ее волосах. — Но когда ты снова его увидишь, тебе придется извиниться. Мне плевать, как именно. Главное, чтобы ты всё исправила. Нет, — сказал он, вскинув руку, чтобы пресечь ее возражения, игнорируя боль, которую причиняла ей несправедливость такого обращения. — Больше ни слова.

Анна тяжело сглотнула, снова пытаясь протолкнуть в горло этот песок, а может быть, колючки — теперь она уже не была ни в чем уверена. Затем этот ужасный человек притянул ее к себе и поцеловал, страстно и агрессивно, в то время как по ее лицу катились слезы отчаяния.