Страница 44 из 117
Пейдж вздохнула и поднялась с кровати, мигом накинула халат и затянула потуже пояс. Неудивительно: слишком тяжелый день выдался у Киллиана и слишком долго он не отдыхал, чтобы эта ночь прошла тихо. Ей было страшновато, и в какой-то миг она даже подумала, что зря затеяла все это, – а если у нее не получится? Мотнув тяжелой от сна головой, она решительно достала из тумбочки пузырек с сиропом и ложку и пошла в комнату господина.
Дверь снова была не заперта, а в полумраке его спальни, слабо подсвеченном напольным торшером у кровати, виднелся скрючившийся на постели силуэт. У Пейдж горечь проступила на языке от сдавленных стонов в подушку и прерывистого, шумного дыхания Киллиана. Она не стала терять времени, пытаясь его позвать или привести в чувство: напротив, его нужно было убаюкать в другую, более глубокую фазу сна. Ту, куда боль и воспоминания не дотянутся.
Пейдж подошла ближе и принялась откручивать крышку пузырька со снотворным, когда взгляд скользнул по лицу Лэйка. В желтоватом свете жемчугом мерцали капли испарины на бледной коже, рот был приоткрыт, ловя крупицы воздуха, которого ему явно не хватало. В новом сиплом стоне Киллиан зажмурился крепче, стиснул руками подушку, и по его жилистым оголенным плечам прошла волна дрожи.
Пейдж замерла с занесенной было ложкой, понимая, что придется зажать ему нос, чтобы влить сироп. Он же и без того едва дышал… Ее собственный пульс зачастил, горло стянуло сухостью – будто песок скрипнул на зубах. Или пепел сомнений.
«Давай, трусиха. Ты обещала, что сможешь», – обругала она свою нерешительность, но правда была в том, что даже парализованный отец сам глотал лекарства. А если Киллиан подавится? Или того хуже – проснется и увидит ее?
Черт. Вздрогнув от волнения, Пейдж убрала ложку и пузырек в карман, понимая, что у нее не хватит духу. Вместо этого она осторожно присела на край постели, поглубже вдохнула и кончиками пальцев невесомо погладила Киллиана по взъерошенным и влажным черным волосам:
– Спи… Ш-ш-ш…
Он снова промычал в подушку, и вид его мучений окончательно растворил страхи Пейдж. Наплевав на приличия, она подалась ближе и прикрыла веки, вспоминая, как ей доводилось укладывать спать малышку Сью. Как ее саму утешала мама, когда было больно и плохо. Мелодия выползла из самых глубин подсознания:
– Ин дем бейс амикдаш… Ин а винкл хейдер… Зицт ди алмоне бас зион алейн
[32]
.
Медленная, тягучая колыбельная полилась сама: грудным мягким тембром, ловя ноты в омуте памяти. Пальцы сами скользнули вдоль скулы Киллиана, и Пейдж показалось, что напряжение понемногу стало покидать его лицо, сжатые на наволочке зубы едва заметно расцеплялись. Она продолжала поглаживать его по виску, баюкая каждым звуком:
– Ир бен йохидл Иделе… Вигт зи кесейдер…
[33]
Господин дышал все глубже, что вдохновляло продолжать. Пейдж осторожно, одной рукой вытянула из его хватки подушку и положила ему под голову, укладывая, словно младенца. Склонилась над ним еще ниже, ощутив будоражащий запах сандала. Полушепотом допела:
– Ун зингт им цу шлофн а лиделе шейн: а-а-а…
[34]
Успокаивающие звуки колыбельной явно достигали его подсознания, искреннее желание помочь принесло плоды: Киллиана перестало трясти. Помня действия доктора, Пейдж хотела было накрыть его одеялом, но тут произошло нечто, не поддающееся никакому объяснению.
Потеряв подушку, господин слепо сгреб в охапку то, что попалось, – а попались ему плечи Пейдж. Она сдавленно охнула от неожиданности, но сопротивляться требовательному рывку побоялась: ей только-только удалось успокоить приступ. Подчиняясь рефлекторному жесту Киллиана, она практически рухнула в его руки, тут же сомкнувшиеся на ее спине. Легкая щекотка его ровного, расслабленного дыхания прошла по ее волосам. О. Черт. Побери.
Ее застывшим от ужаса трепещущим телом заменили подушку. Хорошо, что боль ушла и Киллиану не приходилось кусаться: напротив, он с облегченным длинным выдохом зарылся носом в беспорядочные каштановые вихры и крепче сжал Пейдж в руках.
Все, что ей осталось, это спрятать пунцовое от стыда лицо у него на твердой груди и сжать губы плотнее, чтобы не издавать лишних звуков. Теплый, пахнущий привычным одеколоном, травяным мылом и мужчиной, захвативший в настоящий капкан: он парализовал ее изнутри и снаружи. И он, негодяй, спал: спал чудесным, крепким сном до крайности вымотавшегося человека, который обрел капельку покоя.
Вот только Пейдж покой не мог и померещиться. Она попробовала было мягко выскользнуть из этих жадных рук, но те только стиснули ее крепче, разливая по телу мурашки. Удовольствие. Неправильное, запрещенное, извращенное. Стыдно, но оно затопляло ее по крупицам, пока от предельной близости к Киллиану не стало звенеть в ребрах. Пульс зашкаливал, перед глазами был лишь изгиб его шеи и выступающая косточка ключицы, словно приглашая коснуться их губами.
Это была пытка сродни стакану бренди перед алкоголиком в завязке. Он ведь крепко спит и не очнется, если она позволит себе попробовать только капельку. Узнать вкус его кожи… Боже, нет, это хуже изнасилования: она и без того вторглась без разрешения в личное пространство, когда он настолько уязвим… А он не лучше! Это же надо было, так ловко сгрести ее в охапку…
В голове гудело от противоречивых желаний, превращающих мысли в вязкое, подтопленное желе. Пейдж осталось лишь лежать таким образом, прижав руки вдоль собственного тела, пока они окончательно не затекли. Она не знала, прошло несколько минут или час, – по ощущениям, немало времени. Только после этого она как можно более осторожно попробовала выскользнуть из ловушки, и, к счастью, это удалось.
Изо всех сил пытаясь не скрипнуть кроватью и даже не дышать, Пейдж быстро покинула ложе господина, молясь, чтобы на его подушке не осталось ни волосинки с ее головы. Укрыв его одеялом, она на цыпочках выбежала из спальни, не оглядываясь и чувствуя, что собственный пульс оглушил ее боем в виски и иссушил горло.
– Черт. Черт, – только и прошептала она, оказавшись в своей комнате и безнадежно прислонившись затылком к двери.
Что она точно поняла в эту странную ночь: благими намерениями очень удобно копать себе могилу.