Страница 56 из 67
Меня пока ни в чем не обвиняют. Никого не обвиняют. Арестованный умер во время допроса, значит, все присутствовавшие пишут объяснения. Процедура стандартная. И пишут порознь, чтобы не сговорились. В двадцать первом веке все точно так же, только бумаг приходится писать больше.
Хотя, нет. Одна разница все же есть. В 1944 году из-за неправильно составленной объяснительной можно уехать очень далеко. Или вообще никуда не уехать. Прямо тут, в подвале, и остаться.
Обмакнул перо, написал шапку.
Дальше пошло легко. Время начала допроса. Кто присутствовал. Ход беседы коротко, без подробностей — подробности в стенограмме у Светлова. Просьба подследственного о воде. Распоряжение начальника отдела. Исполнение.
И тут я уперся в стену.
Потому что в объяснительной есть один вопрос, который никак не обойти. Кто производил личный досмотр задержанного при захвате и что при нем обнаружено? Именно то, о чем мы говорили с Мишкой, и договорились, что все беру на себя. Но есть нюанс. Придуманная нами версия, будто Карась флакон потерял, а я подобрал, подразумевает, что меня конкретно обвинили в смерти Ратцеля. А такого пока нет. Что в данном случае напишет Карась? Мы по-любому должны петь одинаково.
Вариантов ровно два.
Первый — промолчать. Написать, что при личном досмотре ничего существенного не обнаружено. Красиво, чисто и держится ровно до того момента, пока кто-нибудь из парней Костенко не вспомнит, как капитан Карасев ковырялся финкой в пальто фрица. А они были рядом. Носили трупы за скалы, вытаскивали лодку на берег, суетились у сарая. Кто-то видел, кто-то нет.
Проверять будут долго. Но проверят обязательно. И тогда всё. Сокрытие вещественного доказательства, а следом вопрос — зачем скрывали?
Вариант второй — написать слегка измененную правду. Ампула обнаружена при досмотре, утрачена при нападении на дороге. Темнота, стрельба из акаций, вываливались из машины, перекатывались за колесо. Могло выпасть что угодно.
Утрата вещдока. Взыскание, выговор, разбор на партсобрании. Неприятно. Зато живые.
Взял перо, покрутил в пальцах.
Тут вот ведь какая штука.
Если написать вторую версию, это идеально объяснит случившееся
При Ратцеле нашли одну ампулу. Значит, фрица снаряжали не абы как, а по полной программе. Человека такого уровня отправляют на чужую территорию с запасом. И вторая ампула, спрятанная где-то, куда обыск не добрался, — уже не загадка, а закономерность.
Тогда смерть немца перестает быть чем-то непонятным. Она превращается в халатность конвоя.
Понимает ли это Карасев? Насколько я его знаю — должен. Мишка не дурак. Он в вопросах вранья под протокол умнее меня раз в десять. Наобум писать не станет. Сядет, просчитает все до мельчайших деталей, придет к тем же выводам, что и я.
Значит, берем второй вариант. Но добавим, что ампулу вытащил Карасев, а потом передал ее мне. И потерял ее я.
Обмакнул перо, дописал абзац до конца.
«При личном досмотре задержанного в подкладке пальто обнаружена стеклянная ампула. Ампула изъята. В ходе нападения на автомобиль на дороге между шестнадцатой станцией и городом утрачена. Об утрате своевременно не доложил, вину признаю».
Поставил точку. Дальше писал уже механически.
Закончил, откинулся на спинку стула. Все. Теперь остается ждать. Я не только убил Ратцеля, но и выиграл время с Борисовым. После случившегося Ивашутин отложит допрос бывшего подполковника, пока не разберется со смертью фрица. Хотя бы на начальном уровне. Отчеты, опять же. Не только мы сейчас объясняемся. Генерал-майору тоже придется несладко. Он по-любому уже отчитался в Москву о взятии столь важного фрица. Теперь будет докладывать о его смерти.
Почти час сидел в одиночестве, потом дверь открылась, вошел незнакомый мне подполковник. Немолодой, поджарый, с тяжелым подбородком и совершенно бесстрастной физиономией. Следом за ним — писарь с папкой. Оба сразу уселись напротив.
— Подполковник Гриценко, — представился офицер. — Объяснительную закончили?
— Так точно.
— Давайте.
Он взял листы, пробежался глазами, выхватывая ключевые моменты.
Дошел до абзаца про ампулу. Остановился. Перечитал.
Поднял на меня взгляд.
— Обнаружили и не доложили, старлей?
— Так точно.
— Почему?
— По дороге в город на нас напали, товарищ подполковник. Потом захват Борисова, потом доставка двоих арестованных. Почти сразу отправились на допрос. Вспомнил только после случившегося в допросной. Кинулся, ампулы нет. Но оправдываться не буду. Виноват.
Гриценко смотрел на меня секунд пять. Потом чуть заметно кивнул. Не одобрительно. Просто отметил для себя.
— Опишите ампулу, — велел он.
— Было темно, могу ошибаться. Длина около трех сантиметров, светло-коричневая. Либо стекло такое, либо сама жидкость.
Говорил, как по тонкому льду шел. Если скажу, что жидкость прозрачная, у подполковника возникнет вопрос — когда я успел ее разглядеть? Ночью в бухте?
— Где именно утрачена? — спросил Гриценко.
— Точно сказать не могу. Держал в кармане бушлата. Мне ее передал капитан Карасев возле сарая. Могла выпасть в машине, могла на дороге. Мы там ползали по земле под огнем.
Подполковник взял у писаря протокол, черкнул что-то на полях, потом вернул обратно. Задал еще с десяток вопросов. Про время, про поведение немца, про то, кто к нему прикасался. Все ровно, буднично, по-бытовому.
Я отвечал коротко и по существу.
— Мы закончили, — сказал он наконец. — Из расположения не отлучаться. Да… Имейте в виду. Пока что вы и капитан Карасев решением генерал-майора Ивашутина отстранены от оперативной работы до окончания проверки. Ваш пропуск в тюремный блок аннулирован. Можете быть свободны, старший лейтенант.
Подполковник кивнул писарю на дверь, поднялся из-за стола и сам пошел к выходу. Через мгновение я снова остался один. Выждал минут пять, затем двинул на поиски Карася.
Мишка обнаружился во дворе, у железного бака с песком. Там, где мы пару часов назад говорили о будущем и «Колоколе». Стоял, смотрел в одну точку и курил.
Я подошел, замер рядом.
Минуту молчали. Оба понимали, что первый вопрос будет важнее всех остальных.
— Написал? — наконец спросил Мишка, не глядя на меня.
— Написал.
— Что написал?
— Ампула была. Ты нашел при досмотре, отдал мне, я потерял во время стычки с Борисовым.
Карась медленно повернул голову. Посмотрел мне в глаза.
И вдруг усмехнулся.