Паук

Джия до крови закусывает губу и заходит в подъезд. От переполняющих душу эмоций хотелось кричать, а в горле застревает уже знакомый ком тошноты к самой себе. Еле переставляя ноги, она заходит в лифт, нажимает на кнопку своего этажа и приваливается к стене. Ян Джи чувствовала себя загнанным в ловушку зверем, мечущимся из угла в угол и не имеющим способности выбраться. Внутри неё кипела буря эмоций, и как с ней справляться, Джия не знала. Выходя из лифта, она добредает до двери своей квартиры, не с первого раза попадая ключом в замок, заходит внутрь, чуть не спотыкаясь о вышедшую её встречать кошку, и оседает на пуфик в прихожей, прислоняясь спиной к стене.

— Привет, милая, — протягивает она руку к Орешек. — Как твой день? Надеюсь, лучше, чем мой, да?

Сорвавшаяся с губ усмешка растворяется в тишине квартиры, а в груди начинает болезненно ныть. Что случилось с её жизнью всего за несколько месяцев? Что случилось с ней? В какой момент всё полетело к чёрту? В памяти всплывает грязный подвал, где её приковал сумасшедший брат умершей у них в больнице девчонки, и Джии почему-то кажется, что именно с её смерти всё и началось. Почему она оказалась в этом замешана? Ян Джи проводит ладонью по спине трущейся о ноги кошки и отвечает сама себе: потому что она была в тот день

в операционной

, потому что Е Санъи умерла во время

её

дежурства.

Джия не знала Е Санъи и не знала, что с ней произошло до того, как она попала к ним, но почему-то чувствовала себя виноватой. Там, в операционной, они сделали всё, чтобы спасти её, и, конечно, никто из работающих тогда хирургов и медперсонала не был причастен к её смерти, и всё же брат Е Санъи посчитал иначе. Могла ли Джия представить его горе? Теперь могла. Теперь Ян Джи понимала всё, что тот тогда чувствовал. Он не был безумен, как раньше считала Джия, он был безутешен. Убитый горем и потерявший своего родного человека. Как банально, трагично и, чёрт дери, знакомо.

Ян Джи устало прикрывает глаза и пытается вспомнить, остался ли у неё дома ещё тот виски, что ей дарили коллеги. Остался. Целая, ни разу не открытая бутылка. Она никогда не имела привычки заглушать проблемы алкоголем, но почему-то казалось, что сейчас это поможет. Находя в себе силы подняться на ноги, Джия мягко отодвигает от себя ластящуюся к ней Орешек, скидывает обувь, вешает верхнюю одежду, моет руки и, не включая свет, идёт на кухню, доставая из холодильника кошачий корм и наполняя им кошачьи миски. Пришедшая за ней на кухню Орешек, издав довольный звук, принимается за еду, а Джия, понимая, что совершенно не хочет есть, открывает кухонный шкаф, беря оттуда бутылку и распечатывая её.

Она не знает, сколько проходит времени, утопая в обжигающем горло алкоголе и собственных эмоциях. Перед глазами всплывает грязный пол склада, на котором лежит обугленное тело, а грудь сдавливает спазмом. Этот образ теперь будет преследовать её повсюду, медленно, но верно заменяя собой лицо Лу Файцзи и стирая из памяти его улыбку, пока от него не останется лишь имя. Как она сможет забыть Файцзи? Ян Джи делает большой глоток виски прямо из горла, морщась, и позволяет себе истерично рассмеяться во весь голос. Вот так и заканчивается жизнь: раз — и тебя уже нет, а твой образ остаётся лишь на фотографиях.

Хотела ли она знать, кто это сделал? Да, определённо. Хотела бы, чтобы они тоже умерли?

Да.

Это было бы справедливо. Смогла бы убить их своими руками? Она помнит, как Хэймин выстрелил в голову похитившему её парню, —

смогла бы она так же?

Джия делает ещё глоток, морщась, и на краю затянутого пьяной дымкой сознания слышит звук дверного звонка, застывая с бутылкой в руке. Ноги ощущаются ватными, а тело отказывается шевелится. Звонок повторяется вновь, и она медленно поднимается, не выпуская бутылку из рук, и пытается поймать за хвост ускользающий от неё ответ.

Смогла бы?

На шатких ногах она идёт к двери, даже не пытаясь посмотреть, кто пришёл, и окончательно теряет из головы все мысли, открывая дверь.

Не смогла бы.

— Привет, — поднимает она руку в знак приветствия стоящему на пороге Хэймину.

— Нужно спрашивать, кто пришёл, Джия, — хмурится он, мгновенно замечая полупустую бутылку виски у неё в руке.

— Это же ты, — пьяно улыбается Джия, приваливаясь к стене.

Хэймин, бросая на неё недовольный взгляд, проходит в квартиру, вешает своё пальто на вешалку и, не разуваясь, идёт в гостиную. Ян Джи с усмешкой захлопывает дверь и следует за ним, усаживаясь на диван и делая новый глоток из горла бутылки.

— Почему ты не включаешь свет? — останавливается около неё Хэймин, позволяя проникающему в окна уличному свету осветить половину своего лица.

— А почему ты ходишь по квартире в обуви? Не парься, мне всё равно на это сейчас, — машет она рукой, заваливаясь на диванные подушки.

— Каин рассказал мне, как всё прошло.

— Ты поэтому приехал? Чтобы я поведала, что было после твоего ухода? Ты ничего не пропустил, если ты об этом.

Хэймин молча садится рядом с ней на диван и, вынимая из её пальцев бутылку, делает глоток из горла.

— Я приехал поддержать тебя.

— Спасибо. За всё, что ты для меня сделал, спасибо.

Хэймин молча кивает, делает ещё глоток, и Джия ловит себя на том, что рассматривает его. Сейчас, в проникающем через окна свете уличных фонарей, Хэймин казался совершенно другим. Расслабленным и человечным, словно растерял всю свою холодность. Сейчас Ван Хэймин был простым человеком, который умеет что-то чувствовать и сопереживать. Будто к нему можно было прикоснуться без всякой причины, просто потому что захотелось. Джия видит его освещённое тёплым светом уличных фонарей лицо, точёные черты и задумчивый взгляд и вытягивает руку раньше, чем успевает подумать об этом. Под пальцами ощущается мягкая, горячая кожа, а Джии неожиданно становится смешно от собственных мыслей — ну а чего она ожидала?

— Ты человек, — произносит Джия, видя, как замирает Хэймин в удивлении.

— А кем я должен быть? — непонимающе моргает он, и от его растерянного выражения лица становится совсем уж смешно.

— Дьяволом?

— Дьяволом? — совсем глупо переспрашивает Хэймин, очевидно, думая, что Джии уже хватит на сегодня виски.

— Ты такой же непонятный, опасный и красивый, — смеётся она, вводя Хэймина в ещё больший ступор.