Страница 4 из 20
Жилище оказалось самым убогим, какое можно было найти в округе: покосившаяся изба, словно сошедшая со страниц старинной сказки. Калитка держится на соплях, а забор… его и забором-то не назовёшь – скорее, хаотично натыканные колышки, кое-как связанные верёвками.
Калитка была закрыта на какую-то хитрую заслонку. Устав разбираться с этим, я просто вынес калитку жопой. Она у меня колоссальных габаритов – сработала как таран.
В домике-избе было темно. Дверь опять-таки заперта. Пошарив по карманам, я нашёл одинокий ключик. Благо карманов всего два: один на рубахе, второй – справа на штанах (левый был оторван и висел лоскутом).
Спотыкаясь и падая, я проломился по дому – в прямом смысле. Кругом мусор, хлам и вещи, разбросанные как попало. Я сносил всё на своём пути, пока на ощупь не разыскал кровать.
Всё тело болело, ломило и ныло. Скотское покрывало, как, впрочем, и вся кровать, было липким и жирным. Оно липло к рукам и одежде, оставляя противный след. Стараясь не обращать ни на что внимания, я довольно быстро впал в тяжёлый и беспамятный сон.
Глаза открылись. Ковёр. Старый советский ковёр перед моими глазами. Боги! Я такое видел последний раз лет сорок назад – у бабушки в деревне. Где я, вашу мать? Я же разбился!
Стопэ! Дед! Мелкие ушлёпки! Точняк. Я попал – и явно не в сказку.
– Ха-ха-ха! – Я заржал в голос и тут же прикрыл жирными, липкими ладошками свою убогую хлеборезку. Ощупал лицо и череп, и сразу захотелось завыть. Последние надежды на то, что это бред разбитой башки, исчезли, как летний дождик в зной.
Встать удалось с безумным трудом. Тело не хотело слушаться, каждое движение требовало невероятных усилий. Я мутным взглядом осмотрел свою тушку – точнее, то, что можно было осмотреть. Например, член: захочешь – не увидишь. Причём это было не столько пузо, сколько вагон складок, свисающих со всех сторон.
Челюсть свело от отвращения к себе – вернее, к своему новому телу. Чисто ради стёба я сосредоточился на ближайшей шмотке, валявшейся в горе вокруг кровати. Выпрямил руку, направил на неё и начал дуться, делая попытки поднять её силой мысли.
Результат последовал почти незамедлительно – правда, не тот, которого я ожидал. Такого безумного желания посрать я не испытывал никогда прежде. И тут возник ряд вопросов и проблем.
Первая проблема заключалась в том, чтобы тупо встать. Это оказалось крайне сложно. Встать-то я встал, вот только ноги послали меня в эротическое путешествие, и я со всего маху навернулся в гору шмотья. Под ним оказались какие-то угловатые и твёрдые предметы. Было больно.
Матерясь и чертыхаясь, едва не родив через жопу, я всё же поднялся на ноги. Теперь встал второй вопрос: куда скинуть балласт? Вот уже пять минут я бегаю по дому и территории перед домом. Бегом это можно назвать едва ли – я тупо для него не предназначен. Каждое движение отдавалось тяжестью в груди и болью в коленях, а дыхание сбивалось после первых же шагов.
Наконец, когда дно уже начало давать слабину, я увидел искомую будку.
– Аллилуйя!!! – во всё горло проорал я, пытаясь перекрыть какофонию звуков, вырывавшихся из меня.
Следующий ужас настиг, когда я осознал: бумаги-то тут нет! Вот это стало поистине сильнейшим испытанием. Оставив на полу штаны – если данное убожество можно так назвать, – я принялся шарить по двору. Искал колодец, бумагу или, на худой конец, лопух.
Не было ничего. «Боги! Да как так-то?» В целом я уже ничего не стеснялся. Вчерашние воспоминания – как и воспоминания моего тела – накатывали волнами. Для меня ходить голым по двору, оказывается, нормально. Быть битым – тоже: все местные издеваются надо мной. Мать и отец давно умерли, а подкармливают меня лишь некоторые соседи – чтобы с голоду не сдох.
Собственно, то, что я не работаю и попрошайничаю, многих местных и бесит. Имущества у меня нет, кроме дома; сил нет, и стержня – тоже. Хотя при чём тут стержень? Тут явный набор диагнозов: синдром Дауна, аутизм, отсталость в развитии и бог ещё знает что. Причём в самых ужасных проявлениях. «Забавно будет, когда я стану… А кем я стану?»
Все попаданцы – обычно бывшие боги, великие личности и так далее. А я кто? Паренёк предпенсионного возраста с хорошо подвешенным языком…
«Как двусмысленно… Хотя мой язык меня спасал столько раз, что и представить сложно…»
– Петруха! – Мой домик пошатнулся. Сразу вспомнилась сказка про Ниф-Нифа и Наф-Нафа. – Недоразвитый! Сюда иди!
То, что я Петруха, я уже понял; то, что недоразвитый, – увидел в зеркале. Но зачем так грубо? А домик почему шатается? То, что он убогий, я понимаю, но всё равно его надо серьёзно «вшатать», чтобы он начал дрожать. Едва перебирая жирными и опухшими ножками, я выполз на порог и открыл дверь.
Там стоял довольно статный мужчина: причёсанные тёмные волосы с сединой на висках. Эта седина ему очень шла. Эдакий доктор Стрэндж, мать его. Даже красный плащ присутствовал. Я осмотрел мужика мутным взглядом: всё же пол-лица опухло, а зрение явно изначально было далеко от идеала.
– Что лыбишься, уродец? Смешно тебе? – крайне злобно выкрикнул «доктор Стрэндж».
– Давайте без грубостей. – Я сделал шаг ему навстречу. – Пока не совсем понимаю, о чём речь, но договориться всегда можно.
Второй шаг я сделать не успел. Меня подняло в воздух, перевернуло вверх тормашками и прижало к стене «моего» дома. Я улыбался и смеялся: накатил приступ истерики. «Магия! Магия есть в этом странном, сраном мире. А то, что я убогий идиот, ничего не значит. Главное – то, что у меня внутри. И сейчас я это докажу».
– Уважаемый, давайте вы меня поставите на ноги и расскажете суть всех ваших претензий!
– Ты избил моего сына, мразь. И ты ответишь за это.
«Ха-ха-ха!» – Я смеялся мысленно, чтобы не обидеть этого идиота. Классика клиники – моя стихия. Доказать идиоту, что он идиот. Начнём.
– Уважаемый, первое…