Страница 53 из 249
— Оставить его возбуждённым и одиноким в меблированных комнатах? — предполагаю я.
Генри мрачно смотрит на меня.
— Нет. Я говорил о части с ядом.
— Скажи, чего ты хочешь, прежде чем я разобью этот бокал и попробую более прямой метод, — говорю я, заставляя лицо расплыться в сладкой улыбке.
— Узнать тебя получше.
Вероятно, это лишь наполовину правда, но я хочу сделать всё возможное, чтобы он убрался с моего пути.
— Ладно. Задай мне вопрос.
Он ухмыляется и ставит бокал на стол.
— Как ты научилась драться?
Я закатываю глаза.
— А ты?
Генри тихо хмыкает, явно забавляясь.
— Спасибо за вопрос, Харлоу. Меня обучали отец и мать, потому что все за пределами стен проходят серьёзную подготовку. Мне просто любопытно, почему изящная женщина с такой уютной жизнью за этими большими красивыми стенами так хорошо умеет себя защищать.
Я поджимаю губы и делаю глоток вина. Пузырьки покалывают язык.
— Значит, ты считаешь меня изящной?
Он смеётся. Смех громкий и искренний, и его низкая вибрация приятно отдаётся у меня в груди.
— Вот это ты из всего услышала? — Он делает долгий глоток вина. — Ты и так знаешь, что изящна. Тебе не нужно, чтобы я это говорил. К тому же я слышал, что у тебя необычные глаза.
— Слышал?
— Я не различаю цвета. С тех пор как случилось нападение… — Его голос затихает, и взгляд уходит куда-то вдаль.
— Твои глаза пострадали, когда Истощённые напали на Маунтин Хейвен? Сколько тебе было лет?
Он качает головой.
— Двадцать три. Я был таким дерзким и таким идиотом. Всё время искал драки. И, надо же, нашёл.
Я сглатываю. Мне не нравится представлять его таким — молодым, безрассудным, усмирённым насилием. Это слишком узнаваемо.
— Не делай этого, красавица. — Его голос почти мурлычет.
— Чего?
— Не верь ни на минуту, что я какой-то раненый мужчина, которого залатает твоя любовь.
Я наклоняюсь к нему:
— Я не из любящих. Мне нечего тебе дать, кроме яда. А вот ты, с другой стороны…
Я неопределённо взмахиваю рукой в его сторону. Я не понимаю, в какую игру он играет. В один момент он слишком оголён, в следующий — дразнит меня.
Я прочищаю горло и меняю позу на стуле.
— Значит, ты не видишь цвета. Для дикаря это серьёзный недостаток. Как ты отличаешь ядовитые ягоды?
— У меня усилены обоняние, вкус и слух. К тому же ядовитые слегка пощипывают язык, — говорит он.
Если он не различает цвета, значит, он не замечает мой гламур. Меня внезапно охватывает облегчение, что ради этой работы я изменила только глаза, иначе выдала бы ценный секрет, который может понадобиться позже. Если в Маунтин Хейвене что-то пойдёт не так, гламур может стать единственным способом скрыться.
Я подношу руки к кулону-звезде и снимаю гламур, игнорируя жгучий зуд в глазах. Когда он проходит, я встречаюсь с ним взглядом.
Он просто смотрит на меня, делая долгий глоток вина. Он говорит правду.
— Ты скучаешь по этому? — спрашиваю я.
— По цвету?
Я киваю.
— По сестре я скучаю больше.
Я ахаю, слишком поражённая этим признанием, чтобы сдержаться.
— По сестре?
Он кивает, пристально изучая меня поверх края бокала. Делает ещё один глоток, и в его глазах мелькает довольный блеск, словно ему приятно застать меня врасплох.
— Холли погибла, когда пала крепость.
— Как?
— Она защищала стену, — говорит он ровно.
Мне хочется ударить себя за то, что я сразу не догадалась.
— Она была наследницей.
Хейвенвуды публично не называли наследника до падения форта, а поскольку записи об их благословениях исчезли, я сделала те же предположения, что и весь город, когда речь заходила о преемственности.
Но Генри Хейвенвуд не родился наследником Маунтин Хейвена. Им была его сестра. Я должна была это понять, потому что магия выбирает носителя, а не наоборот. Как бы мужчины ни стремились передать силу своим сыновьям, они передают лишь базовую склонность. А то, что происходит, когда их благословляют у Кровавого Колодца, полностью зависит от Божеств.
— У тебя больше нет братьев или сестёр? — спрашиваю я.
Он качает головой.
Меня удивляет лёгкость этого признания. То, что он о них не знает, ещё не значит, что их не существует, хотя во время нападения его отец действительно выглядел чрезмерно опекающим по отношению к Евангелине.
Я не могу понять, пытается ли Генри усыпить мою бдительность ложным ощущением близости или же он и правда настолько открыт. В Лунами́де никто и никогда не стал бы так свободно говорить о своей семье или о своей магии, но, возможно, в Маунтин Хейвене всё иначе. Если слухи правдивы и кто-то в его семье действительно обладает даром от Ашера, значит, это один из его родителей.
Я скрещиваю руки и откидываюсь на спинку стула. Неприятно оказаться в таком положении. За один разговор Генри умудрился разрушить все мои планы на вечер и все предположения о нём, а сам сидит с улыбкой, будто знает об этом.
Он наливает нам ещё вина.
— Почему ты попыталась отравить меня во второй раз?
— Я думала, ты лжёшь о том, что то кольцо защищает тебя от магических атак, и я оказалась права.
— Но если бы ты ошиблась, ты убила бы меня на глазах у всех магических семей Лунами́да, — говорит он.
Я пожимаю плечами.
— Высокий риск. Высокая награда.
— Ты бы развязала войну на основании догадки? — Генри выглядит так, будто не знает, злиться ему или восхищаться.
— Моя жизнь — это война. Это была бы всего лишь битва, которую я вижу заранее.
Он склоняет голову и медленно, оценивающе осматривает меня, затем его взгляд скользит к моей цели у стойки.
— И что дальше с рыжеволосым? — спрашивает он. — Ты пойдёшь с ним заговорить?
— Я жду, пока он сам подойдёт ко мне.
Генри скептически приподнимает бровь.
— Ты не можешь гарантировать, что он подойдёт.
— Не могу?
Я откидываюсь на спинку стула, делаю долгий глоток вина и издаю стон, будто это самое восхитительное, что я когда-либо пробовала.
Несколько голов поблизости поворачиваются, и я наклоняю бокал так, чтобы несколько капель снова плеснули мне на грудь. Игристое вино холодит разгорячённую кожу, стекая по ложбинке между грудями.
Генри провожает его взглядом.
Я порочно улыбаюсь и поднимаю бокал в тосте в сторону моей цели, которая уже обратила на меня внимание, несмотря на присутствие Генри за моим столом.