Страница 40 из 249
— Они работают тройками. Шестичасовые смены, и обычно чередуют одни и те же три поста в своём секторе. То есть если они прикрывают восточную сторону города, могут начать день в Северо-Восточной крепости, через два часа смениться в Восточной, а ещё через два — в Юго-Восточной. Проблема в том, что каждые пятнадцать минут звенит тихий колокол, и они обходят верх стены. Один остаётся в башне сторожить ворота, а двое идут в противоположные стороны по стене, пока не встретят патруль из соседней башни. Потом разворачиваются и идут обратно. Любая атака потребует как минимум трёх убитых стражников.
Девушка из пекарни возвращается к окну и протягивает Брайсу медовый пирожок. Он откусывает и благодарно улыбается ей, ведя нас вдоль периметра центрального круга.
Пока мы идём, Картер и Брайс ругаются из-за сладостей, но я отключаюсь от их болтовни и всматриваюсь в город, так изменившийся за десять лет с моего последнего визита. Некоторые из последних светлых воспоминаний о Холли связаны именно с этим местом с Праздником Тёмной Звезды за месяц до её смерти.
Раньше пересекать Лес Истощённых было куда легче. Лес и тогда был опасен, но не настолько заполонён. Мы совершали в Лунами́д квартальные поездки куда большими группами. Тогда крепость служила привалом для странствующих торговцев перед опасностями чащи и местом, где могли собраться с силами те, кто добирался из Лунами́да, пережив встречу с Истощёнными. Теперь это кажется далёкой фантазией.
В наши дни мы берём только самых сильных всадников, готовых преодолеть двадцать миль от Маунтин Хейвен до Лунами́да на полном скаку, на лошадях, благословлённых целителями магией Божественного Элводина, чтобы они были в наилучшей форме для опасного пути.
Больше всего меня поражает в городе то, насколько природа здесь выверена и подчинена. В Маунтин Хейвен всё дикое, естественное, заросшее. Здесь же цветы аккуратно заключены в кашпо и оконные ящики и магически удерживаются в цвету, хотя сезон уже идёт на спад. Деревья слабые, вырванные из внешнего мира и пересаженные в квадраты слишком тесные, чтобы им по-настоящему расти.
— Есть мысли, как им удаётся держать освещение? — спрашиваю я, наконец возвращаясь к перебранке Картера и Брайса.
Брайс смеётся.
— Вот об этом. Уличные фонари и освещение периметра стен явно обновили после падения крепости. Похоже, наши источники были правы. Отключения происходят часто, но мы не можем понять, как они питают всё это и как устроили такую сложную сеть. Скорее всего, какое-то благословение Стелларии позволяет им проводить свет через систему солнечных камней. Можешь считать, что твоей городской девушке придётся привыкать к свечам в Хейвене.
— Привыкать ей придётся недолго, — бурчу я. — Что насчёт Рочелли?
Брайс ухмыляется.
— Вот это уже интереснее. Каким-то образом каждый знает кого-то, кто знает кого-то, кто его встречал. Но ни один не видел его своими глазами.
— Может быть, это псевдоним, — говорю я.
Картер пожимает плечами.
— Это может быть и группа людей, а не один человек. В любом случае, общее мнение — он лидер этого сопротивления в городе.
Я хмурюсь. Трудно поверить, что даже за этими высокими городскими стенами они всё равно находят повод для бунта.
— И в чём их претензия?
Брайс проводит руками по волосам, заправляя их за уши. Он подмигивает проходящей женщине. Она улыбается и провожает его восхищённым взглядом, когда мы проходим мимо.
— За последние шесть месяцев было столько же прорывов, сколько за весь прошлый год, — говорит он, когда она выходит из пределов слышимости. — Их трясёт от того, что защита даёт сбои, но дело не только в этом.
От этих слов кровь холодеет. Одно дело, что Истощённые сильнее давят на крепость — мы меньшая и более изолированная цель. Но если они так же яростно атакуют и город, это очень плохой знак.
Брайс останавливается и поворачивается, указывая вверх на здание рядом с нами, будто разглядывает архитектуру.
— Насколько я понял, «неблагословлённых» заставляют платить кровавую десятину по циклу. У них есть книга, где записано, кто на какой день должен.
Я хмурюсь.
— И это работает?
Картер закидывает руку мне на плечи.
— Вот ты нам и скажи. Твои будущие родственники самая могущественная магическая семья Лунами́да. Значит, что-то даёт.
Я качаю головой. Карренвеллы сильны не только из-за магии. Они сильны потому, что видят магию, и это даёт им преимущество они всегда знают, к какому типу схватки готовиться. Именно поэтому никто не бросает им прямой вызов. Те, кто пытался, мертвы.
— Перемена в том, что, похоже, они сократили интервал кровавой дани с одного раза в тридцать дней до одного раза в пятнадцать, — говорит Брайс. — Понятия не имею, почему они…
Тихий гул площади разрывается криками. Мы поворачиваемся к колодцу. Двое стражников тащат мужчину к Кровавому Колодцу. Люди в очереди смотрят с жадным вниманием, но остальные горожане, снующие по площади, отводят глаза будто к этому привыкли.
Мужчина падает на колени. Он стар тело согнуто возрастом, волосы белые и редкие. Ему, должно быть, под семьдесят.
— Я вам не должен крови. Вы брали её каждый месяц моей жизни с тех пор, как я достиг возраста. И что у нас есть в итоге? Рушащаяся стена, тёмные ночи и ещё более тёмное будущее, — кричит он.
— Сэр, сегодня ваш день крови, возможно, вы просто забыли, — говорит стражник мягким, умиротворяющим тоном.
— Я не выжил из ума! Я просто устал от этого фарса. Магия слабеет. — Старик замахивается на стражника.
Стражник перехватывает его руку и заламывает за спину. Его напарник хватает другую и проводит клинком по ладони. Они тащат его к колодцу, и остальная очередь смотрит в смеси ужаса и покорности.
— Варварство, — бормочет Картер, когда они прижимают руку старика над колодцем и тёмная кровь начинает капать в бездну. Стражники что-то бубнят, пока кровь льётся вниз.
Наконец они отпускают его. Он ковыляет прочь и берёт кусок марли, который протягивает молодой человек у колодца.
Старик плюёт у ног городских стражников.
— Высасываете из всех кровь ради своей силы. Вы ничем не лучше Истощённых.
Брайс присвистывает, и я бросаю на него мрачный взгляд.
— Что? — Брайс пожимает плечами. — Он в чём-то прав. Я не утверждаю, что понимаю магию колодцев, но для такого старика это выглядит чрезмерным. Разве раньше не было возрастного предела?
— Был. Но, видимо, отчаянные времена требуют отчаянных мер, — говорит Картер.