Ядовитая дочь

Глава 72

ХАРЛОУ

Тьма ощущается немного менее гнетущей, когда я поднимаюсь по ступеням перед Северной крепостью. Я сказала себе, что пришла сюда лишь затем, чтобы избежать Келлана, который большую часть дня выслеживал меня из бара в бар по всему городу, пытаясь поговорить.

К счастью для меня, он стал самым популярным человеком в Лунами́де, так что было легко потерять его в толпе восторженных горожан.

Рано или поздно мне придётся выслушать его, распутать сложный клубок гнева, облегчения и благодарности за то, что он сражался за меня, когда я думала, что он сдался. Но сейчас мне нужно пространство.

По какой-то причине это пространство привело меня в последнее место, куда я когда-либо думала прийти по собственной воле.

Я стучу, но ответа нет. Тревога раздувается у меня в животе. Я стучу ещё два раза — без ответа.

Мне следует уйти. Убежать. Найти ключ от туннеля и заставить своих братьев и сестёр провести меня через него. Всё было бы лучше, чем стоять, зависнув на пороге Северной крепости, одинаково боясь и войти внутрь, и уйти прочь. Я не трусиха, но мне так страшно, какое новое чудовище может высвободить шаг в дом моей сестры.

Я не могу решить, что хуже — гадать, чего именно Айдия не рассказала мне о том, что происходило с ней за закрытыми дверями, или обнаружить доказательства конкретных ужасов.

Наконец я собираю достаточно храбрости, чтобы открыть дверь и войти внутрь. Парадная лестница в вестибюле ярко освещена — ряд солнечных камней сияет на белом мраморном полу и отражается в стеклянной люстре, свисающей с потолка третьего этажа.

Где-то в доме раздаётся тихий стон, но я не могу определить, откуда именно.

— Есть кто? — зову я.

Движение наверху привлекает мой взгляд. Генри перегибается через перила третьего этажа.

— Мы здесь, наверху.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, и беспокойство бурлит у меня в животе, когда я достигаю площадки второго этажа. Ещё один пролёт — и я уже задыхаюсь от страха.

Я обхожу перила — и резко останавливаюсь.

Генри стоит над Рейфом, размахивая кочергой. Он выглядит диким. Его волосы влажны от пота и падают на глаза. Верхние пуговицы его белой рубашки расстёгнуты, рукава закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, а его руки покрыты кровью.

— Как думаешь? — спрашивает он, указывая кочергой на Рейфа. — Достаточно?

Лицо Рейфа покрыто пятнами синяков. Его левый глаз распух и полностью закрыт, нос, похоже, сломан, а подбородок покрыт засохшей кровью. Его правое запястье свисает под странным углом, и он согнулся над рёбрами так, будто некоторые из них сломаны.

Нет. Этого недостаточно. Невозможно заставить его почувствовать ту клаустрофобическую панику, которую я ощущала, когда меня захлёстывали приливы бессилия, запертой в теле, над которым я не имела контроля, — заставить его болеть так, как болела я.

— Это второй заход, — говорит Генри. — Я уже один раз его подлечил. Решил, что это будет справедливо, раз он сделал это с вами обеими.

Он говорит так буднично о том, что заново воспроизводит мои раны и раны Айдии на человеке, который их нам причинил.

Моя грудь кажется слишком полной. Вид Рейфа всегда возвращает плохие воспоминания, но видеть, как тщательно Генри обращал внимание — как он убедился, что нанёс точно такие же травмы, — странным образом романтично. Эта жестокая близость должна была бы ужасать меня, но я чувствую больше возбуждения, чем отвращения, и больше облегчения, чем печали.

Рейф моргает, глядя на меня, и бормочет что-то сквозь сломанные зубы.

— Не разговаривай с моей женой, — резко бросает Генри. Его голос несёт ту же угрозу, что и скрежет когтей Истощённых по городским воротам. — Разговаривай со мной.

Рейф морщится.

Приятно видеть, что он боится.

Генри протягивает мне кочергу.

— Хочешь попробовать?

Я удивлена, что не хочу. Так долго всё, чего я желала, — это избить его до кровавой каши за то, что он заставил меня убить человека, которого я любила больше всего на свете. Но теперь, когда у него больше нет власти, мне просто хочется перестать отдавать ему свою энергию и внимание.

Он должен умереть — не только за то, что он сделал, но и потому, что такие люди, как он, всегда найдут способ превратить второй шанс в возможность стать ещё хуже. Как бы мне ни хотелось наблюдать, как он страдает от собственной беспомощности, это не стоило бы того ужаса, с которым я жила бы, зная, что он всё ещё дышит.

— Нет. Я просто хочу, чтобы его не стало, — говорю я.

Генри хищно улыбается.

— С удовольствием.

Он рывком ставит Рейфа на ноги, игнорируя протесты мэра.

— Рейф, иди встань на перила.

Рейф, спотыкаясь, идёт к перилам. Удовлетворительно наблюдать, как он пытается сопротивляться — и терпит неудачу. Он с трудом взбирается на узкие деревянные перила, его избитое тело протестует против каждого движения. По крайней мере, эти перила ровные. Балконные, на которых он заставил стоять нас с Айдией, были изогнутыми. Мои ступни так свело от того, как я вцеплялась в камень, что понадобилось почти две недели массажа, прежде чем узлы наконец отпустили.

Я вздрагиваю от воспоминания о том времени, когда лежала прикованная к постели и скорбела.

Рейф наконец выпрямляется.

Генри встаёт позади меня. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, но он не касается меня.

— Скажешь, когда будешь готова, милая.

Мы стоим в тишине несколько долгих минут.

— Знаешь что? Думаю, я не смогу этого сделать. Не знаю, есть ли во мне это.

Я подхожу к перилам рядом с Рейфом, и он смотрит на меня с надеждой.

— Знаешь, что могло бы изменить моё мнение?

Я удерживаю его взгляд и улыбаюсь.

— Мольбы. Помнишь, как долго ты заставлял меня умолять? Тебе ведь нравится умолять, верно?

И он умоляет. Рейф умоляет самым жалким образом. Я думала, это будет приносить больше удовлетворения, но дело в том, что единственное, что он любит в этом мире, — это самого себя, и это просто не производит того же впечатления.

— Достаточно, — вздыхаю я.

Я смотрю на Генри и киваю.

— Мне хватит.

Рейф пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на нас, но теряет равновесие и едва не падает.

— Рейф, прыгни на первый этаж лицом вниз, — говорит Генри.

И он делает это.

Я не смотрю, как он падает, но слышу, как он приземляется с отвратительным глухим ударом. На мгновение я снова стою на балконе, глядя вниз на свою сестру.

Меня тошнит — и одновременно я чувствую свободу.