Ядовитая дочь

Слово уже почти срывается с моих губ. Звёзды. Я могла бы сдаться прямо сейчас, и, несмотря на всю его ложь, я знаю он сумел бы обуздать эту животную сторону себя.

Но я не хочу.

Он тихо смеётся.

— О, тебе не нравится эта мысль? Это хорошо, потому что я собираюсь вбить тебя в землю и впиться в тебя клыками, когда ты кончишь.

Я вздрагиваю, сжимая бёдра, и Генри дёргает мою голову ещё сильнее назад, чтобы его тёмно-синие глаза встретились с моими.

— Знаешь, что на вкус лучше страха в крови? — Он прикусывает мою шею, не настолько, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы я вздрогнула. — Кровь, смешанная с удовольствием и страхом. И я хочу всю твою. Ты ударила меня ножом, заставила гнаться за тобой сюда и теперь я возьму то, что хочу.

Я хочу бежать.

Я хочу остаться прямо здесь.

Я хочу, чтобы он заявил на меня права.

И одновременно я хочу рискнуть и скрыться в Лесу Истощённых.

— Если бы ты не ударила меня ножом, я позволил бы тебе бежать, сделал бы из этого игру, может быть, я бы даже не трахнул тебя, — рычит Генри. — Может быть, я бы не сделал это официальным. Но теперь я потерял много крови, я голоден, и твой запах мучает меня с тех пор, как мы встретились.

Мурашки бегут по моей коже, когда его дыхание скользит над пульсом на моей шее.

— Может, укусить тебя здесь? — шепчет он.

Он отпускает мои волосы и медленно ведёт рукой по передней стороне моего тела, обхватывая мою правую грудь.

— Или здесь? Я знаю, как ты любишь, когда я кусаю твои соски.

Его рука продолжает медленно скользить вниз по моему животу, по бедру, пока не сжимает внутреннюю сторону моего бедра.

— Или здесь. Думаю, это станет твоим любимым.

— Отпусти меня, — хриплю я, но даже для меня самой это звучит неубедительно.

Я не хочу отдавать ему эту победу. Как я могла вырваться из-под власти своих родителей лишь для того, чтобы оказаться под властью кого-то другого? Разве я не могу просто быть свободной?

И всё же быть с ним не ощущается ловушкой. Я знаю, что должна думать иначе, но я так устала бороться. И я даже не могу до конца осознать предательство, которое чувствую из-за того, что он скрывал это от меня. Мне кажется, будто я слишком далеко зашла в лес и больше не могу найти дорогу назад.

Это опасно.

И я этого хочу.

Генри внезапно разворачивает меня и притягивает в поцелуй. Я хочу царапать его, рвать, оттолкнуть и бежать вечно, чтобы меня преследовали, но никогда не поймали.

Вместо этого я отвечаю на поцелуй.

Я открываюсь, позволяя ему взять то, что он хочет.

Его рубашка скользкая от его крови. Я прижимаюсь к тому месту, куда ударила его ножом. Я хочу причинить ему боль любым способом. Хочу, чтобы он пожалел.

Генри стонет и целует меня сильнее.

Я никогда не встречала мужчину, которому нравилась бы эта чудовищная сторона меня. Именно этого я и хотела всё это время. Не мягкости и нежности.

Я хочу этой сырой, неукротимой жажды.

Он поднимает меня, и я обвиваю ногами его талию. Он с силой прижимает мою спину к стволу дерева, и я кусаю его губу так сильно, что выступает кровь. Я слизываю её и это ломает остатки его контроля.

— Блядь, Харлоу, — стонет он, целуя мою шею и двигая бёдрами. — Я не смогу быть нежным.

Но я и не хочу нежности.

Он засовывает руку под моё платье и срывает мои трусики, прежде чем неловко расправиться со своими брюками. Через секунду его член прижимается ко мне. Он проводит им по моему клитору, и я вздрагиваю. Мне кажется, он ощущается иначе, но он просто ждёт.

— Хочешь что-нибудь сказать, милая?

Моему мозгу требуется целая минута, чтобы понять: он даёт мне возможность произнести слово и остановить его. Звёзды. Та часть меня, которая больше всего на свете хочет контроля, кричит в моей голове безопасное слово.

Но более сильная часть меня, которая так отчаянно хочет хоть раз сдаться, побеждает.

Генри ищет на моём лице хоть тень сомнения. Я лишь прищуриваюсь и этого оказывается достаточно.

Этого маленького намёка на вызов.

Он вонзает в меня свой член до самого основания. Из моего горла вырывается глухой звук, меня переполняет это ощущение полноты. Что-то изменилось — он большой, но не настолько, чтобы это граничило с болью.

— Болит? — спрашивает Генри с самодовольной улыбкой, в которой мелькает намёк на острые клыки. — Когда я заявляю права, появляются зубы и мой член набухает. Для тебя я в своей полной форме — зубы, член и всё остальное. Чтобы я был уверен, что нет ни одной части тебя, до которой я не дотянусь.

Он не даёт мне ни секунды привыкнуть, сразу же выходит и снова врывается в меня. Его руки на моих бёдрах сжимают до синяков, удерживая меня на месте и заставляя принять каждый дюйм его тела.

В его глазах появляется довольное, затуманенное выражение, будто он знал, что я буду достаточно влажной, чтобы принять его, но меня ещё сильнее разогревает то, что он хочет меня так сильно, что ему всё равно. Приятно потерять контроль, позволить Генри взять всё на себя. Его острые зубы скользят по моей шее, и всё моё тело сжимается.

Генри хрипло выдыхает ругательство.

Есть что-то особенное в том, чтобы контролировать боль в своём теле — видеть, откуда она приходит, чувствовать, как она дарится вместе с удовольствием. Я не управляю происходящим, но сам выбор сдаться почему-то заставляет меня чувствовать силу. Это то, что я могу добровольно отдать, не рискуя потерять что-то важное… или, возможно, я теряю то, чего никогда и не хотела.

Генри рычит у изгиба моей шеи, ускоряя движения. Моя кожа покрыта мурашками, соски становятся такими чувствительными, что ноют. Удовольствие проносится по моей крови. Освобождающе — быть желанной так, чтобы тебя брали без осуждения.

Без всякого предупреждения Генри резко разворачивается и валит меня на землю. На мгновение он отстраняется и разрывает моё белое платье по центру, обнажая зелёное кружевное бельё.

Он останавливается, разглядывая меня, его взгляд медленно скользит по кружеву. Он стягивает чашечки вниз и дёргает мои соски. Я выгибаюсь над землёй и стону, и его ухмылка становится хищной. Затем он нападает и вонзает зубы в мой правый сосок.

Мой крик превращается в стон, когда он снова входит в меня и сильно втягивает сосок губами. То же самое он делает и со вторым, и меня ошеломляет смесь удовольствия, боли и страха от мысли, что теперь я принадлежу ему. Я жду, что что-то изменится — какого-то знака, что я больше не принадлежу себе.

— Я не пустил кровь, — говорит он, сжимая болезненное место.