Ядовитая дочь

Но, видя их здесь, в безопасности и в своей стихии, я замечаю тепло между ними. В отличие от моих родителей, которые когда-либо демонстрируют лишь отрепетированную и показную терпимость друг к другу, Хейвенвуды, похоже, действительно любят друг друга. Филип шепчет что-то на ухо Эванджелин, и она улыбается и игриво шлёпает его по руке. Такая лёгкая близость между ними не может быть притворством.

Генри кивает матери, ведя меня к моему месту на другом конце главного стола.

— Мы можем уйти в любой момент, когда тебе понадобится, — шепчет он, задвигая для меня стул.

Я бросаю на него сердитый взгляд, когда он занимает своё место.

— Я не такая хрупкая. Тебе не нужно постоянно проверять, как я.

Его усмешка так же раздражающа, как и сокрушительна.

— Колючая.

Это тревожное ощущение того, что меня видят насквозь, — и есть близость. Генри должен был бы отталкиваться от моего ворчливого настроения, но, кажется, его это почти очаровывает.

Он приподнимает мой подбородок и касается моих губ поцелуем — потому что мы на людях и ему нравится дразнить меня, заставляя подыгрывать.

— А если мне нравится проверять, как ты? — шепчет он, отстраняясь.

— К мужчинам, которым нравятся слабые жёны, следует относиться с величайшим подозрением, — говорю я.

Он цокает языком, игнорируя тяжёлые взгляды всех в комнате.

— Мне не нравится, когда ты слабая. Мне нравится, когда ты пылаешь. Поэтому я всегда дам тебе знать, что есть путь к отступлению — чтобы ты могла сохранить свою гордость.

Я теряю дар речи. Хотя мне и не хватает привычной враждебности между нами, эта странная новая территория волнует.

Генри поворачивается обратно к своим людям и проводит рукой по своим тёмным волосам. Они немного слишком короткие, чтобы заправить их за уши, поэтому всегда падают ему на глаза, придавая ему вид мрачной таинственности. Шрам на его горле выделяется в свете свечей — бледная полоска на оливковой коже, которая до сих пор заставляет мою кровь холодеть. Меня поражает желание провести по нему языком — будто я могла бы ощутить вкус его боли и понять, что нужно, чтобы вернуться из того, что невозможно пережить.

Эта мысль встряхивает меня. Я делаю медленный глоток вина и оглядываю комнату, воспринимая россыпь разноцветных аур. Все держатся сами по себе, кроме Стефана. Его мутно-оранжевая аура тычется и прощупывает семью фиолетовых аур за столом слева от него.

Разумеется, он злоупотребляет своим благословением. Редко встретишь мужчину, который не злоупотребляет магией Полма. Келлан — скорее исключение, чем правило. Хотя я задаюсь вопросом, сколько мужчин осмелились бы на такое, если бы знали, что кто-то способен видеть, что они делают.

Он, должно быть, чувствует, что я смотрю, потому что его взгляд резко встречается с моим. Я цокаю языком и качаю головой, и хотя знаю, что он этого не слышит, его лицо краснеет, и он откидывается на спинку стула. Его аура отступает, прижимаясь ближе к его телу.

Я не знаю, понимает ли он, что я могу это видеть, или он просто потерял концентрацию, когда я его отвлекла, но в любом случае я довольна.

Пир начинается. Три блюда простой, но вкусной еды подают одно за другим. Музыканты играют громко, и люди переходят к более непринуждённым и менее сплетническим разговорам, которые время от времени прерываются искренним смехом. Всё это гораздо менее формально, чем в Лунами́де, и хотя на мне всё ещё задерживается немало взглядов, приятно знать, что меня не судят за каждое изменение позы так, как это делают люди в городе.

Никто не просит меня говорить — хвала Божествам, и, в отличие от ужина, который мы только что пережили у моих родителей, никто, кажется, вообще не стремится со мной разговаривать.

Когда основное блюдо убирают, слуги приносят маленькие миски холодного кремового десерта, который на вкус как лаванда и мёд и тает у меня во рту. Я никогда в жизни не пробовала ничего настолько вкусного. Я даже не раздражаюсь, когда доедаю свою порцию, а Генри придвигает ко мне свою нетронутую миску.

— Честно говоря, я никогда не видел, чтобы тебе что-то так нравилось, — дразнит он. — Это называется заварной крем «Тёмная звезда». Мы готовим его только в сезон фестивалей, потому что нам нужны более холодные температуры.

Я наслаждаюсь второй порцией с совершенно не-дамской жадностью.

Генри наклоняется и шепчет что-то своему отцу, затем снова поворачивается ко мне.

— Готова удалиться?

— Уже? Разве тебе не нужно произносить речь или что-нибудь в этом роде?

Генри смеётся.

— Нет. Мы не настолько формальны. Нам просто нужно было показаться. Много любопытства по поводу женщины, которая сломала печать Кеннимиры и соблазнила Стефана.

Я закатываю глаза, пока он помогает мне подняться и ведёт меня через небольшую толпу людей, танцующих в центре комнаты.

Брайс прислоняется к стене рядом с выходной дверью.

— Извините, что прерываю, но мне нужно ненадолго одолжить вашего мужа, прежде чем вы уйдёте, — говорит он с ухмылкой.

— Забирай его сколько хочешь. Можешь оставить себе, мне всё равно, — говорю я, толкая Генри к нему.

Гейвен тут же занимает его место, предлагая мне руку.

Коридор за пределами пиршественного зала прохладный и пустой. Мы идём по длинному прямому проходу и поворачиваем направо, к задней лестнице на второй этаж. У комнаты восстановления стоит стражник — в неё никто из нас так и не смог попасть.

Несмотря на наши попытки всё разнюхать, мы так и не можем понять, что именно представляет собой эта комната. Я предполагаю, что это что-то вроде лазарета, но Гейвен считает, что это хранилище магических предметов.

В одном мы сходимся: внутри должно быть что-то, что стоит охранять, и именно поэтому это стало нашим новым направлением расследования. Круглосуточная охрана до сих пор сводила на нет все наши попытки заглянуть внутрь.

Мы сворачиваем налево в следующий коридор и едва не сталкиваемся со Стефаном Лоуренсом, двумя его друзьями и несколькими женщинами с пира.

— Ну надо же, та ли это женщина, которая попыталась броситься на меня на следующий день после своей свадьбы. Похоже, старина Генри просто не способен тебя удовлетворить, — говорит Стефан.

Я делаю шаг к Стефану и склоняю голову набок.