Ядовитая дочь

В память о павших и Возвращённых из пролома.

ХАРЛОУ

Двойные двери художественной галереи — большие, из тёмного дерева тянутся до самого потолка. Они куда более простые, чем двери в поместье моей семьи, чем двери во всех великих домах Лунами́да.

Это имеет смысл. Крепость оборудована несколькими запасными укреплениями, так же как и город, но угроза нападения Истощённых здесь присутствует постоянно. Им не нужны красивые двери. Им нужно то, что выдержит натиск зверей.

Хотя я знаю, что Гейвен намеренно держится подальше, чтобы мы в конце концов снова смогли смотреть друг другу в глаза, я всё равно продолжаю ожидать увидеть его здесь, как угрюмую тень. Вместо него позади меня стоит Генри, ожидая момента, чтобы показать галерею. Он не стал комментировать тот факт, что мой телохранитель сегодня утром так и не появился, и я надеюсь, что он решит, будто тот просто взял выходной, а не заподозрит более вероятный вариант, что он незаметно рыщет по дому. Надеюсь, он занят тем, что пытается выяснить, почему мы до сих пор не получили никакой корреспонденции от моих родителей.

Моё тело гудит от беспокойной энергии. Мне нужен свежий воздух и жжение в ногах от тяжёлого бега, а не прогулка по душной художественной галерее.

Я тянусь к ручке дверей галереи, но Генри перехватывает мою руку.

— Подожди. — Он указывает на зачарованный замок рядом с дверью.

Он точно такой же, как тот, что в оружейной. Я не вор, но мне любопытно, какое искусство требует запертой двери. Даже если кто-то здесь и смог бы его украсть, не похоже, что он сумел бы его продать.

— Вечно всё связано с кровью, — говорю я. — Могу я сделать это сейчас?

— Я был бы не очень заботливым мужем, если бы позволил тебе, но да. Теперь, когда мы женаты, ты можешь открыть эту дверь. — Он прижимает палец к острому шипу замка, и через мгновение засов щёлкает. — Искусство требует крови.

Я морщу нос, но всё же откладываю это новое знание в памяти. Возможно, это объясняет, почему он не выпускает меня из виду. Если теперь я могу открыть любую дверь в крепости, кто знает, какие тайны я могла бы раскрыть, а чем раньше я это сделаю, тем скорее смогу вернуться домой и вытащить Айдию.

— Я говорю метафорически, Харлоу. А теперь, если позволишь. — Он поднимает повязку для глаз.

— Ты, должно быть, шутишь.

Он вздыхает.

— Ну же, Харлоу. Не сопротивляйся. Ты только возбудишь меня.

Во мне всё протестует против того, чтобы просто уступить, но я иду по очень тонкой грани. Мне нужно, чтобы он думал, будто может добраться до меня. Если я сдамся слишком легко, он не поверит, что действительно меня покорил, но если я буду слишком сильно сопротивляться, он никогда мне не доверится.

Я киваю, и он завязывает шёлковую повязку вокруг моих глаз, отрезая меня от мира. Он обвивает рукой мою талию и притягивает меня вплотную к своему боку. От него пахнет можжевельником и свежим снегом, и я не могу сказать, что мне это неприятно.

Дверь скрипит, открываясь, и Генри вводит меня внутрь. Он закрывает её за нами, и через секунду замок снова щёлкает.

Даже с повязкой и закрытыми глазами я вижу, как его аура расширяется, когда он входит в пространство. Она слегка пульсирует, вероятно, в такт его сердцебиению.

Он мягко подталкивает меня вперёд, и я неловко позволяю ему вести себя вглубь комнаты. По эху его шагов я понимаю, что пол здесь, вероятно, каменный, а потолки должны быть высокими.

Интересно, увижу ли я сейчас ещё больше тех пугающих скульптур, вырывающихся из мрамора, как в коридоре, или в их семейной линии был не один художник.

— Мне не нравится это лишение чувств, — шепчу я. — Не знаю, должно ли это быть сексуально, но я не в восторге от того, чтобы бродить тут как идиотка.

Генри шикает на меня, его дыхание едва касается задней стороны моей шеи, когда он останавливает меня и поворачивает вправо.

Его тело тёплое и крепкое, и я не могу перестать думать о том, как это тело прошлой ночью было обнажённым и лежало на мне сверху. Последнее, о чём я хочу думать, — это о том, как мои бёдра никак не переставали дрожать, или о том, как он понял, что может достать меня, если будет нежным.

Это тревожит — когда тебя знает твой враг. Ведь это я должна работать над ним. Завлекать мужчин — моя работа.

— Ты готова? — шепчет Генри в изгиб моего уха.

Я киваю.

Он ловко снимает повязку с моих глаз, и я моргаю, пытаясь дать глазам привыкнуть.

Серый солнечный свет льётся из световых окон под потолком, образуя идеальные прямоугольники на белом мраморном полу. Стена перед нами тоже белая и украшена тремя большими картинами. Я подхожу к квадратной — той, что слева. Позолоченная рама выглядит старой и немного потёртой временем — или, возможно, тяжёлым путешествием через горы или Лес Истощённых.

Я делаю шаг вперёд, всматриваясь в то, что отдалённо напоминает поле диких цветов. Затем цвета картины начинают двигаться.

Я щурюсь. Наверняка это просто игра света, но теперь бирюзовые, синие, белые и зелёные оттенки стремительно движутся, смешиваясь и образуя новые узоры.

— Что, во имя Божеств, это такое? — хриплю я, и во рту вдруг пересыхает.

Это не похоже ни на одну магию, которую я когда-либо видела, и как бы это ни было поразительно, я не могу отвести взгляд. Цвета меняются и перетекают друг в друга, а текстура переходит от мягкой к чему-то резкому.

Генри подходит ближе сзади, его грудь касается моей спины.

— Это называется зеркальное искусство. Оно показывает, что ты чувствуешь. А похоже на то, что ты чувствуешь… — Он бросает взгляд на картину. — Колючесть.

Картина действительно приняла более агрессивный узор. Текстура изменилась: стала колючей, вместо плавных, мягких мазков, с которых всё началось. Она выглядит как разноцветная взрывающаяся звезда.

Желание бежать настолько сильно, что я делаю шаг к двери.Последнее, что мне сейчас нужно, это комната, полная искусства, которое раскроет Генри всё, что надёжно спрятано в моём сердце.

Генри, похоже, чувствует себя здесь спокойно. Обычно в его теле есть сдержанная жёсткость. Его движения целенаправленные и быстрые, а когда он неподвижен, он всегда стоит почти сверхъестественно неподвижно.

Когда я немного расслабляюсь, картина снова начинает меняться. Генри проводит пальцами по моему бедру. Шёлк такой тонкий, что я ощущаю тепло его кожи.

— Кто их написал? — спрашиваю я, наблюдая, как картина снова изменяется.

— Моя сестра.

Я на мгновение перестаю дышать и вытягиваю шею, чтобы посмотреть на него.