Пациент Х

Глава 15

Виктор

Я лежу на спине, закинув руки за голову, и смотрю в мягкий, ватный потолок. В голове — пустота. Обычно я рад этой пустоте. Она моё естественное состояние. Но сейчас пустота давит. Я прокручиваю последнюю сессию — ту, где я прижал моего доктора к стене, где целовал ее, где чувствовал, как её пульс бьётся под моими пальцами. Я помню, как увидел ее впервые: она стояла за стеклянной перегородкой, светлые волосы, собранные в пучок, и большие глаза, которые смотрели на меня, не с ужасом, не с отвращением, а с искренним любопытством.

Первые дни в клинике были скучными. Ко мне приходили врачи — старые, седые, пахнущие смертью и формальдегидом. Они приходили каждый день, чтобы узнать, как именно я смог отравить всю лабораторию за считанные минуты так, чтобы каждая фашистская тварь подохла мучительной смертью, захлёбываясь собственной кровью. Эта клиника мало чем отличалась от моего прошлого места пребывания. Все те же нацистские мрази, для которых человеческая жизнь не имеет никакого значения. Я знал, почему оказался здесь и знал, что они планируют делать дальше. А потому я планировал новый побег, пока не встретил ее… По началу она была для меня лишь сладким развлечением. Я думал, что Анна Миллер — одна из них. Ещё одна марионетка в белом халате, которую прислали, чтобы она разыграла карту «молодой, понимающей, сострадательницы» и выудила из меня то, что не смогли выудить другие. Я решил поиграть с ней. Но после первой же встречи, я понял, что она не в курсе происходящего, и что чертовы ублюдки втянули ее в грязную игру, ради своих кровавых дел. Она выполняла свою роль «профессионального доктора», не подозревая, что за кулисами кто-то дёргает за ниточки, управляя её жизнью. Мне плевать на большинство людей. Но с ней всё было иначе. Она разбудила во мне то, что я считал давно мёртвым. Не любовь — нет, я не уверен, что способен на такое. Но что-то вроде.... Мы оба были пешками в чужой игре. Только я об этом знал, а она — нет.

Сегодня ночью мне приснился сон. Мне шесть лет. Я сижу на заднем сиденье машины, смотрю в окно. Мы едем по мосту. Вода внизу серая, холодная. Отец за рулём.

— Мы почти приехали, Виктор, — говорит он, не оборачиваясь.

Мы переезжали из-за его работы. Он гениальный невролог, его пригласили в Соединённые Штаты на новую работу. Он обещал, что у нас будет свой дом. Что мы будем проводить больше времени вместе. Что я пойду в хорошую школу. Он не соврал. Мы действительно стали проводить больше времени вместе. Но не так, как я себе представлял.

В моих детских воспоминаниях лаборатория — это длинный белый коридор, который уходит в бесконечность. Лампы дневного света жужжат, как рой мух. Отец идёт впереди, я едва поспеваю за ним.

— Вот твоя новая комната, — говорит он, останавливаясь перед дверью.

Она металлическая. Тяжёлая. С кодовым замком. Отец открывает дверь, берёт меня за плечо и заводит внутрь. Комната маленькая, без окон. Кровать, стол, стул. Всё привинчено к полу.

— Ты будешь жить здесь, — говорит он. — Здесь безопасно.

— А школа?

— Я сам буду тебя учить. Здесь.

— А что я будут делать тут один? Почему ты не будешь жить здесь со мной?

— У тебя будут книги и другие занятия. Я всегда буду рядом. Мы вместе с тобой, будем заниматься великими делами, от которых зависит будущее всего человечества.

Я ничего не понимаю. Мне шесть лет. Я просто сажусь на кровать, обхватываю колени руками и смотрю на отца.

— Ты скоро вернёшься? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он. — Я всегда буду рядом.

И уходит. Дверь закрывается. Замок щёлкает. Лампы гудят. Я сижу в тишине и жду. Час. Два. Пять. Отец не возвращается. Вместо него приходят чужие люди — в белых халатах, с колбами, шприцами, с пугающими приборами. Это было больно. Каждый раз было больно. Иглы в вены, в позвоночник, что-то холодное, что вливалось в меня и заставляло тело выгибаться дугой. Уколы, от которых мир плыл перед глазами разноцветными кругами. А потом — резкая боль в голове, будто кто-то ковырялся в моих мозгах тупой ложкой. Я кричал сначала, плакал, звал отца. Но он не приходил. Отец часто смотрел через стекло, делал пометки в блокноте и кивал врачам. А потом — резко — мне перестало быть больно. Не то чтобы уколы перестали действовать. Нет, они действовали. Но мой мозг... отключился. Я перестал чувствовать. Всё — страх, боль, обида, тоска — всё исчезло в один день, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Я смотрел, как они втыкают в меня иглы, и мне было всё равно. Я смотрел, как отец стоит за стеклом, и мне было плевать. Он заметил это, и, кажется, обрадовался.

Двадцать лет я провёл в этой гребанной лаборатории. Они растили меня, как подопытную крысу. Я читал много книг, так как свободно времени от проводимых экспериментов у меня было полно. Я знаю четыре языка, могу рассчитать траекторию пули за секунду. Я знаю химию, биологию, анатомию. Но я не знаю, как быть человеком. Потому что я перестал быть им в какой-то момент.

Отец говорил: «Ты будущее. Начало идеальной расы. Третий рейх не умер, Виктор. Он просто... трансформировался. А ты — его новое оружие против не верующих». Он был безумен. Но безумие отца было топливом для всей этой машины. Он верил в свою миссию так же свято, как идиоты верят в бога. Я знаю, что я результат его работы. И я ненавижу его за то, что он превратил меня в это.

Молодые медсёстры из Германии, которые приходили ко мне в комнату, были глупыми и наивными суками. Они не понимали, что их здесь держат как скот для будущих экспериментов отца. Они велись на мой флирт как наивные овечки, которые были переполненные восхищением моего существования. Приносили шоколад, строили глазки. Думали, что я бедный запертый мальчик, которому нужна любовь. Я не нуждался в их любви. Мне нужна была власть. И они давали мне её — своими телами, своим вожделением, своей глупой доверчивостью. Я трахал каждую из них. Меня не привлекали они — мне просто было интересно. И ещё приятно было смотреть, как они стонут подо мной, не зная, что завтра их, возможно, разберут на запчасти на операционном столе. Отец ругал меня, когда узнавал. «Не порти материал», — говорил он. «Материал» — вот кем они были. Живые люди, которые считали себя персоналом, но были просто расходниками. Отец рассказывал мне о чистоте расы, о сверхчеловеке, об идеальном солдате, который не чувствует страха, боли и сомнений. Я слушал и кивал. А потом, когда он выходил, я смотрел в стену и мечтал о дне, когда вырву его сердце из груди…