Страница 29 из 51
Глава 14
Мюнхен, Германия. 2000 год.
Доктор Майкл Хил шёл по коридору следом за своим немецким коллегой. Ему было около тридцати шести. Его голубые глаза скользили по стенам клиники, запоминая каждую деталь.
— Столько лет, Майкл, — произнёс доктор Эрих Фельдман, его немецкий партнёр. — Столько лет мы бьёмся лбами о стены. Десятки миллионов марок. Три лаборатории. И что в итоге?
Фельдман был старше Хила на десять лет. Низкорослый, круглолицый, с седой щетиной и водянистыми глазами. Он носил старомодные очки в толстой оправе и халат, который вечно был ему великоват. Никто бы не подумал, глядя на этого неприметного человека, что за его спиной — два десятка невинных смертей.
— Мы приближаемся, — ответил Хил, не сбавляя шага. — Последние тесты на приматах дали стабилизацию тандемных повторов на семьдесят процентов.
— На приматах, — Фельдман кисло усмехнулся.
Они свернули в боковой коридор, освещённый тусклыми лампами дневного света. За ним находилась лаборатория, о которой не знало большинство сотрудников клиники «Вайсенбург».
— Проблема в доставке, — продолжил Хил, когда они сели за стеклянный стол в маленькой комнате для совещаний. — Вектор не добирается до ядра клетки в достаточном количестве. Иммунная система отторгает реагент, прежде чем он успевает выполнить свою задачу.
Фельдман достал из кармана трубку, раскурил и выпустил облако дыма в потолок.
— И ты хочешь сказать, что нашёл решение?
Хил помолчал. За стёклами лабораторных боксов тихо гудели холодильные камеры, где хранились образцы.
— Решение было перед нами всё это время, — сказал он тихо. — Мы просто боялись его принять.
— Не томи.
— Мы ставили опыты на взрослых людях уже с сформированной иммунной системой, с уже устоявшимся метаболизмом, с мозгами, которые прошли полный цикл развития. — Хил откинулся на спинку стула, и в его серых глазах вспыхнул холодный, торжествующий огонь. — А что, если начать раньше?
Фельдман опустил трубку.
— Насколько раньше?
— Организм ребёнка пластичен. Иммунный ответ слабее. Клетки делятся быстрее, и внедрённый ген имеет шанс встроиться в геном на постоянной основе, стать частью… его.
Дым от трубки плавал под потолком, сворачиваясь в причудливые спирали, и каждый из них смотрел на эти спирали так, будто видел в них чертежи будущего.
— Ты говоришь о детях, — произнёс Фельдман наконец.
— Я говорю о новой эре, — поправил Хил. — Представь. Ребёнок, с врождённым мутантным геном Хантингтона. Его ждёт смерть в сорок-пятьдесят лет — сначала разум, потом тело. Его родители знают приговор. Они готовы на всё. Абсолютно на всё. Чтобы их сын или дочь не умирали в агонии в двадцать лет.
— Ты собрался их просить?
— Я собраюсь им предложить. — Хил наклонился вперёд, понижая голос. — Мы создадим программу «раннего вмешательства». Официально — экспериментальная терапия, одобренная этическим комитетом, у нас есть свой человек в Женеве, как ты знаешь. Неофициально… мы начнём собирать данные, которые изменят всё. Не только для Хантингтона. Для любой нейродегенерации. Для Паркинсона. Для Альцгеймера. Для десятков болезней, которые сегодня называют неизлечимыми. К тому же, мы создадим новую, более идеальную расу людей, как хотел того сам знаешь кто…
Фельдман переложил трубку из одной руки в другую. Его водянистые глаза смотрели на Хила с выражением, которое трудно было прочитать: ужас? Или восхищение?
— И где ты возьмёшь таких детей?
— У меня есть несколько семей на примете. В США. В Мексике. В Восточной Европе. В крайнем случае… Я что-нибудь придумаю…
— Ты говоришь о нелегальных экспериментах на несовершеннолетних, — Фельдман поднял бровь. — Если это всплывёт…
— Не всплывёт. — Хил усмехнулся — сухо, без малейшего следа веселья. — Потому что мы будем идеальны. Каждый шаг задокументирован. Каждый образец имеет код, который невозможно привязать к конкретному человеку. Родители подпишут согласие, где мелким шрифтом будет сказано всё, что нужно, но они увидят только заголовок: «Перспективная терапия болезни Хантингтона». «Перспективная», а не «гарантированная». «Экспериментальная». Мы ничего не обещаем. Мы просто предлагаем надежду.
Фельдман затянулся, закашлялся, погасил трубку о край пепельницы.
— А если они умрут?
— Экспериментальные терапии всегда сопряжены с риском, — ответил Хил спокойно. — Но риск оправдан. Каждый погибший ребёнок приближает нас к спасению миллионов. Ты же знаешь эту арифметику.
Немец покачал головой, но в этом жесте не было отказа. Было утомление. И смирение.
— Когда лаборатория будет готова?
— Через три месяца. — Хил встал, подошёл к стене с графиками, коснулся пальцем одного из пиков. — Мне нужно закончить настройку оборудования в Лос-Гатосе. Затем — отобрать первых кандидатов.
— Ты должен сообщить нашим коллегам из США об этом решении, — сказал Фельдман, поправляя очки.
Хил обернулся. В его глазах не было и тени сомнения.
— Сообщу, — кивнул он. — Когда придут первые результаты. А пока… пусть это останется, между нами.
Хил сунул руки в карманы и посмотрел в потолок, туда, где мерцали лампы дневного света.
— Всё во имя науки, — произнёс Хилл тихо.
— Всё во имя науки, — ответил Фельдман так же тихо.