Страница 24 из 51
— Почему же мы до сих пор не накормили этими таблетками всю армию?
Бломе переглянулся с Рюдином.
— Есть проблемы с дозировкой, мой фюрер, — признал он. — Превышение нормы ведёт к необратимым изменениям в психике — паранойя, агрессия, галлюцинации. А в долгосрочной перспективе — тяжёлые психозы, сердечные приступы, летальный исход.
— Существует второй путь. Гораздо более... экспериментальный. Не просто химия. Воздействие на сам мозг. Новейшие исследования в Институте кайзера Вильгельма показали, что страх — это, по сути, электромагнитный импульс. Сигнал, который может быть нарушен извне. Вмешательство в лимбическую систему — возможно даже дистанционное — способно разрушить эти паттерны навсегда. У нас есть записи экспериментов с рассечением нервных тканей мёртвых тел. Он один провёл вскрытие более пятисот мозгов за одно лето! Но живой мозг... живой мозг сопротивляется. Наши подопытные погибают раньше, чем мы успеваем собрать данные.
— Сколько? — тихо спросил фюрер.
— Семьдесят два, мой фюрер, — не опуская глаз, ответил Рюдин. — Из них шестьдесят девять — в ходе экспериментов по отключению эмоциональных центров. У остальных наступила стойкая вегетативная смерть. У нас также были случаи, когда пациенты теряли контроль над телом во время приступов эпилепсии.
— И ни одного успешного случая? — Голос Гитлера был холоден.
— Ни одного, мой фюрер, — ответил Кейтель за учёных. — Те, кто выжил, превратились в.… овощей. Некоторые пытались покончить с собой. Фактически, наши усилия пока не дали результата.
Гитлер откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с флакона, всё ещё лежавшего на столе. Его взгляд вспыхнул, но в голосе звучала сталь:
— Вы хотите сказать, что СС и весь мой научный корпус не в состоянии создать мне простого бесстрашного солдата? Солдата, который не спросит «зачем?» и «почему я?», который не побежит в тот момент, когда это важнее всего?
Он резко поднялся на ноги. Все присутствующие вскочили следом, как по команде.
— Мои солдаты гибнут под Сталинградом, — лицо Гитлера побелело от гнева. — Они гибнут не из-за превосходства врага, а из-за собственных слабостей. Усталость. Голод. Страх. Если мы не преодолеем эти ограничения, Тысячелетний Рейх не доживёт до своего первого юбилея.
Он помолчал, давая словам осесть в сознании собравшихся.
— Мне плевать на потери среди подопытных, — произнёс он уже тише, но от этого не менее жёстче. — У нас достаточно заключённых. Достаточно военнопленных. Достаточно предателей и отбросов общества. Исследуйте. Экспериментируйте. Вы найдёте способ. Я даю вам ещё один год. Через год я хочу видеть результат.
Он обвёл их всех тяжёлым взглядом — учёных в белых халатах, генералов в мундирах с железными крестами на шеях.
— Убирайтесь.
***
Наука и жестокость всегда шли рука об руку во имя величия. А то, что для этого придётся переступить через тела тех, кто был слабее, кто не заслуживал права жить в новом мире — что ж.… таков закон природы. Слабые умирают. Сильные выживают. А в лабораториях концлагерей уже ждали новые партии «подопытного материала». И никого не волновало, что большинство из них умрёт — или сойдёт с ума. Победа любой ценой. Идеальный солдат любой ценой. Даже если этот идеал окажется безумцем.