Пациент Х

Глава 10

Дом наполнился шумом, как только за порог шагнули Эмма и Ричард. Близнецы ворвались в гостиную, не снимая обуви, с криками «Тётя Энн, тётя Энн!» и повисли на мне с двух сторон, как маленькие обезьянки. Эмма — вся в мать, такие же русые кудряшки и огромные карие глаза. Она тут же заметила розового фламинго, которого я положила на диван.

— Это мне? Это мне?! — завизжала она, и её голос, казалось, подпрыгнул до потолка.

— А мне? — Ричард, более сдержанный, но с таким же блеском в глазах, уже тянул руки к детективному набору.

— Вам обоим, — сказала я, улыбаясь, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Но сначала — руки мыть, а потом уже игрушки.

Они умчались в ванную, толкаясь в дверях, и оттуда донеслись звуки маленькой битвы за право мыть руки первым. Эрика прошла на кухню, забросила сумочку на стул и принялась меня хвалить:

— Боже, Анна, какой у тебя порядок! У меня дома через пять минут после возвращения всё выглядит как поле боя. Маркус, иди помоги детям, они там сейчас подерутся.

Маркус Фостер вошёл в гостиную следом за женой — высокий, статный мужчина лет тридцати восьми, с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами, аккуратно зачёсанными назад. Холеное лицо с чёткими чертами, прямой нос, твёрдая линия подбородка и внимательные серые глаза. На нём был дорогой тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Он улыбнулся мне той уверенной, чуть снисходительной улыбкой, которую я помнила ещё со свадьбы — как будто он знал обо всех что-то, чего не знали они сами.

— Анна, — он пожал мою руку. — Рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь.

— Маркус, — кивнула я. — Спасибо, что приехали. Проходите, сейчас привезут ужин.

Мы расселись за большим столом, который я накрыла белой льняной скатертью. Близнецы сидели с двух сторон от Эрики, Маркус — напротив меня. Еда приехала быстро, пахло базиликом, сыром и томатным соусом. Эрика, как обычно, щебетала без умолку.

— ...я сказала Маркусу, что мы должны поехать на озёра в этом году, а он говорит: «В этом году у меня процессы». Какие процессы, Маркус? У тебя всегда процессы!

— Я дома каждый вечер, — спокойно возразил Маркус, наматывая пасту на вилку. — Кроме тех, когда я в суде.

— О, да, каждый вечер, — Эрика закатила глаза, но беззлобно. — А потом в одиннадцать ночи ты начинаешь диктовать мне апелляции.

— Это называется работать, дорогая.

— Это называется не высыпаться, дорогой.

Они переглянулись, и в этом взгляде читалось столько лет общей жизни, столько привычки и нежности, что у меня кольнуло в груди. Я улыбнулась, сделала глоток вина и посмотрела на Эмму, которая уже успела перемазать щёку томатным соусом.

— Эмма, у тебя соус на лице.

— Это не соус, — серьёзно ответила девочка. — Это боевая раскраска. Я индеец.

— Ты не индеец, ты девчонка! Из девчонок не получится индейца. — поправил её Ричард, не поднимая головы от пиццы.

— А ты вообще молчи, ты нытик, — парировала Эмма.

Эрика вздохнула.

— Дети, пожалуйста, не при гостях.

— Тётя Энн не гостья, тётя Энн — тётя, — резонно заметила Эмма.

— Это не аргумент, — сказала Эрика.

— Но она же правда тётя, — поддержал сестру Ричард.

Я рассмеялась. Маркус тоже улыбнулся, покачал головой и обратился к детям:

— Если вы сейчас не перестанете, не будет десерта.

Угроза подействовала. Эмма с Ричардом синхронно уткнулись в тарелки, и на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только звоном вилок и приглушённым шумом машин за окном. Я смотрела на них — на эту маленькую идеальную семью — и чувствовала, как внутри меня что-то болит. Не зависть. Нет. Скорее, осознание пропасти между их миром и моим.

После ужина Эрика ушла собирать детей — Эмма потеряла одну туфельку, Ричард настаивал, что хочет открыть детективный набор «прямо сейчас, мам, ну пожалуйста». А я вышла на террасу.

Маркус стоял у перил, курил. В темноте огонёк сигареты мерцал оранжевым, и его силуэт — высокий, прямой — выделялся на фоне вечернего неба, ещё не полностью тёмного, с багровыми отблесками заката на горизонте. Он обернулся, увидел меня и чуть склонил голову.

— Маркус, — начала я, подходя ближе. — Можно задать тебе один вопрос? Неофициальный.

Он усмехнулся, выпустил дым в сторону.

— Официальные я задаю сам. Неофициальные — это уже опасно. — он рассмеялся.

— Я психиатр, — улыбнулась я. — Моя работа — задавать опасные вопросы.

Он промолчал. Я встала рядом, глядя на тёмные силуэты сосен.

— Эрика рассказала мне, зачем вы на самом деле приехали. Про клиента.

Маркус напрягся. Я почувствовала это по его плечам, по тому, как он замер.

— Она не должна была.

— Она твоя жена. Она волнуется. — Я сделала паузу. — И я волнуюсь. Ты знаешь, где я работаю. Этот свидетель… он в Pacific Clinics? Или в другом месте?

— Энни, — он закатил глаза и выдохнул пар, — это секрет адвоката. Я не могу обсуждать.

— Я и не прошу обсуждать. — Я повернулась к нему, используя весь свой терапевтический арсенал. — Я просто хочу понять, насколько это опасно. Для тебя. Для Эрики. Для детей.

Он выдержал паузу, затянулся, выпустил дым. Я ждала. Мне повезло. Маркус сегодня выпил достаточно, чтобы его язык стал более развязным. Это отрицательная черта его характера, которую я заметила еще в день свадьбы, когда он рассказывал дяде Эрике не самые приличные вещи их личной жизни. Конечно, потом он половины не помнил, а за другую половину ему было стыдно.

— Всё, что я скажу, — произнёс он наконец, — останется, между нами, Энни. Честно, там даже рассказывать нечего, есть пару странных моментов, а так обычное дело. Не понимаю, почему с этим психом все так возятся.

— Утоли мое любопытство, — сказала я, смеясь, чтобы поддержать расслабленную атомсферу.

Он ещё раз затянулся, бросил окурок в банку из-под газировки, стоявшую на перилах.

— Клиент — Марк Ридли. Он в психиатрической клинике Pacific Clinics в Лос-Гатосе. Состояние — тяжёлое, он почти не разговаривает, а когда говорит — несёт какую-то чушь. ФБР пытается замять всё, хотя там вроде, как и нечего заминать. Просто ученые не соблюдали меры предосторожности как я понял. Но у меня есть знакомые в других штатах… — он понизил голос до шёпота, — они копают под своих же. Говорят, дело пахнет не чистым.

— В каком смысле? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало.

Он оглянулся на дверь террасы — никто не вышел.