Страница 16 из 51
Глава 7
Я начала замечать это не сразу. Сначала — просто раздражающее ожидание. Нетерпение между сеансами. Потом я поймала себя на том, что читаю книгу и мысленно представляю, что сказал бы на это Виктор. Затем, что просыпаюсь ночью и вспоминаю отдельные фразы из наших разговоров так, будто мозг продолжает прокручивать их без моего разрешения. Это было ненормально. Я знала это. Пациенты не должны становиться для психиатра интеллектуальной зависимостью. Но именно это и происходило. Виктор по-прежнему ничего не рассказывал о лаборатории. Ни имён. Ни каких-либо деталей. Ни единого прямого ответа. И всё же каждый разговор с ним ощущался так, будто я медленно подбираюсь к чему-то огромному, опасному и тщательно спрятанному под слоями чужого контроля. Иногда мне казалось, что я разговариваю не с человеком, а с последствием чьего-то чудовищного эксперимента.
В тот день я принесла ему Ницше. Кейт разрешил книги в надежде, что они помогут вытащить из Виктора хоть что-то полезное. На практике же это скорее превратилось в нашу странную форму шахмат.
Когда я вошла, он сидел на полу у стены, вытянув одну ногу и листая старый медицинский атлас, который я оставила ему пару дней назад. Я протянула ему новую книгу.
— «По ту сторону добра и зла». Решила немного разнообразить вашу скуку.
Он посмотрел на обложку и едва заметно усмехнулся.
— Книга для людей, которые хотят чувствовать себя выше остальных.
— А я думала, это книга для людей, которые любят сложные вопросы.
— Нет, Анна. — Он открыл первую страницу. — Сложные вопросы люди обычно не любят. Они любят красивые ответы.
Я села напротив него.
— И какие ответы красивые для вас?
— Те, в которых человек не врёт себе.
Он говорил спокойно, листая книгу, но я уже научилась слышать у него эти почти незаметные интонационные ловушки. Виктор никогда не бросал фразы просто так. Он всегда проверял, за что именно зацепится собеседник.
— Вы поэтому так ненавидите психиатрию?
Он поднял взгляд на меня.
— Я не ненавижу психиатрию.
— Правда?
— Конечно. Очень полезная дисциплина. Людям нравится верить, что любое отклонение можно превратить в диагноз. Это их успокаивает.
— Вы говорите так, будто сами никогда никого не классифицируете.
— Классифицирую. Постоянно.
— Например?
Он захлопнул книгу.
— Например, вы, Анна.
— И к какой категории вы меня отнесли?
Он чуть склонил голову набок.
— Вы из тех людей, которым быстро становится тесно внутри нормальной жизни.
— Смелый вывод для человека, который знает меня неделю.
— Мне не нужна была даже эта неделя. — Его взгляд скользнул по моим рукам. — Вы не носите кольцо, но несколько раз машинально трогали безымянный палец. Значит, пытались приучить себя к мысли о серьёзных отношениях, но быстро потеряли интерес. Вы работаете больше нормы, почти не отдыхаете и смотрите на людей так, будто постоянно ищете в них поломку. Такие, как вы, редко умеют жить спокойно.
Я почувствовала раздражение. Не потому, что он ошибался, скорее наоборот.
— А вы, значит, эксперт по людям?
— Нет. Просто наблюдательный.
Я усмехнулась.
— Скромность вам не идёт.
— А вам — самообман.
Повисла тишина. Каждый разговор с ним выглядел одинаково: сначала мне казалось, что я контролирую ситуацию, а потом внезапно обнаруживалось, что Виктор уже полчаса медленно двигает разговор туда, куда нужно ему. И самое мерзкое — часть меня начинала получать от этого удовольствие.
— Вы специально провоцируете людей? — спросила я.
— Только интересных.
— Зачем?
Он пожал плечами.
— Сильные эмоции делают людей честнее.
— Или уязвимее?
— Это одно и то же.
Я невольно улыбнулась.
— Очень удобная философия для манипулятора.
— Очень удобный диагноз для психиатра.
Каждый раз он выворачивал разговор так, будто мы оба сидели за зеркалом и пытались первыми заметить чужую слабость. Он открыл книгу и вдруг спокойно произнёс:
— «Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому не стать чудовищем».
— Банально.
— Нет. Банально — то, как часто люди уверены, что эта фраза про кого-то другого, а не про них самих.
— И что, по-вашему, делает человека чудовищем?
— Выставление границ.
— Это слишком размыто.
— Хорошо. Тогда так: человек становится чудовищем в тот момент, когда начинает считать себя вправе решать, кем можно пожертвовать ради цели.
— Вы говорите о себе?
— А вы?
Я замолчала. Он опять сделал это. Чертов психопат. Он снова заставляет меня отвечать первой.
— Я никем не жертвую.
Виктор усмехнулся.
— Что смешного?
— Вы правда хотите честный ответ?
— Попробуйте.
Он закрыл книгу и отложил её в сторону.
— Вы не замечаете, как смотрите на людей, Анна.
Я нахмурилась.
— И как же я смотрю?
— Как учёный на закрытую дверь. Вас возбуждают тайны.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно дёрнулось.
— Это называется профессиональный интерес.
— Нет. Профессиональный интерес заканчивается вместе с рабочим днём.
Он чуть подался вперёд.
— А вы думаете обо мне дома. Я почти в этом уверен.
Воздух застрял у меня в лёгких.
— Видите? — тихо сказал он. — Вы даже не попытались соврать.
— Вы слишком уверены в собственной проницательности.
— Нет. Просто вы слишком голодны до вещей, которые нельзя объяснить учебниками.
Я резко встала. Раздражение уже почти кипело под кожей.
— Вы правда считаете себя чем-то особенным?
— Нет.
— Тогда почему вы постоянно говорите так, будто стоите выше остальных?
Виктор медленно поднялся на ноги. Высокий. Спокойный. Пугающе собранный.
— Потому что остальные никогда не жили так, как жил я.
— Что с вами сделали?
Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом вдруг взял со стола мою ручку.
— Виктор…
Он без предупреждения вогнал её себе в плечо. Резко. По самую середину. Я вскочила со стула. Кровь мгновенно проступила сквозь ткань футболки и медленно потекла вниз по руке. Но лицо Виктора не изменилось вообще. Ни одного движения, ни напряжения мышц. Он спокойно вытащил ручку обратно и посмотрел на кровь так, будто наблюдал чужое тело.
— Видите? — тихо спросил он.