Страница 31 из 145
Он мог бы подойти. Мог бы легко занять комнату полностью. Мог бы встать ближе, заглянуть в лицо, спросить, почему я смотрела, почему отпрянула, почему боюсь. Мог бы сделать всё то, что сильные мужчины часто делают даже не из злобы, а просто потому, что привыкли: пространство им уступает.
Но вместо этого стоял там, где остановился в первый момент. Как будто даже сейчас помнил, что лишний шаг может спугнуть меня.
Я смотрела не на него, а чуть ниже — на край его кафтана, на ремень у пояса, на руки. Большие, сильные, с короткими шрамами на костяшках. Руки человека, который привык к оружию. Руки, которые сейчас ничего не держали.
— Там в лесу… — начала я и запнулась.
Он ждал. Не помогал, не перебивал и не пытался угадать, что я хочу сказать. Просто ждал.
— Спасибо.
Слово прозвучало тише, чем я хотела. Почти сердито. Как будто благодарность — опасная вещь, если слишком часто ей пользоваться. Скажешь «спасибо» — и окажется, что теперь должна. Должна быть мягче, послушнее, спокойнее. Должна не бояться, потому что тебя спасли. Должна соответствовать чужой доброте.
Бьёрн слегка наклонил голову.
— Не за что.
— За то, что нашёл.
Он посмотрел мне в глаза. Не отвёл взгляд. Не смягчил его. И сказал то же самое, что уже говорил, но теперь медленнее:
— Я бы всё равно нашёл.
Что-то внутри отозвалось слишком сильно. Это был не разум, а что-то глубже и древнее. Разум сразу насторожился: слишком уверенно, слишком собственнически, слишком похоже на обещание, которое может стать цепью. Но глубже, под разумом, был какой-то маленький, давно забытый кусочек, который всё ещё хотел верить в мужскую надёжность. В то, что фраза «я найду» может значить не «ты не спрячешься», а «ты не пропадёшь». Что сила может прийти за тобой чтобы вытащить из беды, а не завладеть.
Я первой отвела взгляд.
— Это не очень утешает, если честно.
На этот раз он всё-таки усмехнулся. Очень коротко, почти незаметно.
— И не должно.
Вот в этом и был весь Бьёрн. Ни одного мягкого слова там, где их не заработали. Ни одной фальшивой попытки показаться приятнее. Ни одного «не бойся», будто страх можно отменить приказом. Только правда. Страшная и при этом почему-то легче лжи.
— Ты меня боишься, — сказал он вдруг.
Опять не вопрос.
Я вскинула голову.
Внутри сразу поднялось сопротивление. Хотелось сказать: нет. Хотелось хотя бы это удержать — достоинство, видимость спокойствия, право не быть настолько прозрачной. Но отрицать было бессмысленно. Он и так видел. Все, кажется, видели.
— Я всех вас боюсь.
Он кивнул, будто это был достойный ответ.
— Но меня сильнее.
Я стиснула зубы. Пальцы на подоконнике побелели.
— Да.
Снова эта короткая пауза. Я ждала чего угодно. Обиды, раздражения или попытки убедить меня, что я ошибаюсь. Фразы вроде «я тебе ничего не сделал» или «не надо меня бояться». В моём прошлом мире мужчины часто сердились на женский страх так, будто он был личным оскорблением. Будто их право чувствовать себя хорошими важнее моего права помнить плохое.
Бьёрн медленно сказал:
— Правильно.
Я растерялась так сильно, что даже перестала дышать на миг.
— Что?
— Бояться силы правильно, — повторил он. — Пока не знаешь, для чего она.
Я смотрела на него, не понимая, как ответить. Слова были такими простыми. И они сдвинули что-то внутри.
Он не просил отменить страх. Не требовал доверия авансом. Не изображал из себя безопасного только потому, что сам так решил. Он признал, что сила — причина бояться. И что мой страх не глупость и не слабость.
Бьёрн развернулся к двери, будто разговор был закончен. Как будто сказал всё, что собирался, и не хотел задерживаться дольше нужного. И уже на пороге добавил, не оборачиваясь:
— Я не использую свою против тебя.
Он вышел. Просто вышел. Не дождался благодарности. Не посмотрел, какое впечатление произвели его слова. Не попытался закрепить обещание красивой фразой. Оставил за собой только холодный след воздуха, тихо закрытую дверь и абсолютно непереносимое чувство, что меня только что не уговаривали доверять. Мне дали право не доверять, пока я сама не решу иначе.
Я медленно опустилась на край кровати. Ноги вдруг стали ватными, будто я всё это время стояла не в маленькой комнате, а на краю обрыва.
Ральф поднял голову, посмотрел на меня и тихо фыркнул. Судя по выражению морды, он считал нас обоих странными и слишком медленными для понимания очевидных вещей.
— Не смотри так, — пробормотала я. — Я и сама не понимаю.
Но это было неправдой. Чуть-чуть я все же понимала.
Бьёрн был первым мужчиной за очень долгое время, который не требовал от меня немедленного спокойствия рядом с собой. Он признал мой страх и этим сделал его меньше. Как будто страх вдруг перестал занимать всю комнату и сел где-то рядом — всё ещё большой, всё ещё опасный, но уже не единственный.
В общей комнате негромко скрипнула лавка.
— Он приходил не только проверить, — сказал Рагнар.
Я подняла голову.
Лекарь стоял у печи, будто весь разговор слышал и не слышал одновременно. В руках у него была деревянная миска с тёплой кашей. От неё поднимался пар. Он держал миску так спокойно, словно разговор о Бьёрне, страхе и старых связях был ничуть не сложнее завтрака.
— А зачем ещё? — спросила я.
Рагнар посмотрел на дверь, за которой скрылся Бьёрн. На его лице было то выражение, которое я уже начинала узнавать: лекарь знает больше, чем говорит, но не из жестокости. Скорее потому, что правда в неподходящий момент может быть не лекарством, а новым ранением.
— Убедиться, что сон был правдой.
Я нахмурилась.
— Какой сон?
Рагнар ответил не сразу. Он поставил миску на стол рядом со мной, но не заставил есть. Просто оставил её там, где я могла взять сама. Опять это его тихое, упрямое уважение к чужим границам.
— В Ластане иногда зверь узнаёт раньше человека, — сказал он наконец. — Особенно если речь о старых связях.
Я почувствовала, как в груди снова похолодело.
— Каких связях?
Рагнар посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Потом перевёл взгляд на Ральфа. Волчонок уже снова положил морду на лапы, но уши его были направлены к нам. Он явно не спал.
— Не сегодня, Геля.
— Почему?
Вопрос прозвучал резче, чем я собиралась. Я устала от всех этих «потом» и «не сейчас». От того, что все будто видели вокруг меня нити, знаки и смыслы, а я одна стояла в центре, не понимая, что именно на мне завязано.