Страница 29 из 145
Глава 9. Бьёрн
Геля
Утро началось с холода в воздухе, света на снегу и слишком громкого ощущения, что новый мир никуда не делся.
Иногда первые секунды после пробуждения бывают милосердными. Ты ещё не успеваешь вспомнить, где находишься, что случилось, что болит и чего больше нет. Мир в эти секунды мягкий, размытый, почти пустой. В нём нет прошлого, нет будущего, нет необходимости снова собирать себя по кускам.
Но это утро милосердным не было.
Я открыла глаза и сразу поняла: я всё ещё здесь. В маленькой комнате дома Рагнара. В Ластане на территориях Веридиса. В теле, которое уже давно забыла. В мире, где дети могли быть волчатами, мужчины называли себя стаей, а слово «защита» значило одновременно спасение и что-то, от чего хотелось держаться настороже.
Я проснулась раньше всех — или мне так казалось.
В маленькой комнате было тихо. Не мёртво-тихо, как бывает в пустых больничных коридорах ночью, а по-домашнему: дерево едва слышно потрескивало от холода, где-то за стеной шевелился воздух, в общей части дома печь ещё хранила ночное тепло. Сквозь приоткрытую дверь просачивался запах углей, трав и вчерашнего отвара.
За дверью негромко звякнула посуда.
Рагнар, наверное, уже встал. Или вообще не ложился. Иногда мне казалось, что такие люди, как он, спят не по-настоящему, а только делают вид, чтобы не тревожить остальных.
У порога, свернувшись серым клубком, спал Ральф. Он каким-то образом оказался не на своей подстилке у печи, а именно здесь, возле моей двери. То ли пришёл ночью и улёгся сам, то ли я проснулась, впустила его и забыла. У него была такая привычка — появляться там, где, по его мнению, он нужен. Без разрешения, без сомнений, с абсолютной уверенностью маленького существа, которое ещё не научилось спрашивать у мира, имеет ли право любить.
Одна лапа у него торчала в сторону. Ухо иногда подёргивалось во сне. На морде было совершенно серьёзное выражение, будто даже во сне он решал важные дела стаи.
Я долго сидела на краю постели и смотрела на собственные руки. Гладкая кожа, к которой я никак не могу привыкнуть. Ни следа от ожогов и шрамов. Ни одной отметины от той жизни, где тело стало полем чужой вины, врачебной необходимости и нескончаемого стыда.
Я медленно провела большим пальцем по внутренней стороне запястья.
Там, где раньше кожа была тонкой, испещрённой следами капельниц и старыми маленькими синяками, теперь ничего не было. Чистая линия. Ровная. Словно эта рука никогда не знала больничных игл, холодных пальцев медсестёр, пластырей, которые отрывали вместе с верхним слоем кожи.
Я перевернула ладонь. Линии на ней тоже были другие. Даже это было не моё. Всё ещё не моё. Я всё ещё не могла привыкнуть к этим изменениям. Не могла поверить, что я жива. И от этого иногда было не легче, а тяжелее. Потому что больное, изуродованное, слабое тело хотя бы было моим, уже привычным за столько лет. Я знала его предательства. Знала, где потянет, если повернуться слишком резко. Где заноет к вечеру. Где шрам будет чесаться перед дождём. Знала, чего от него ждать.
А это тело молчало. Оно не болело. Не напоминало мне ни о чем. Не обвиняло меня в моих поступках. И этим пугало почти сильнее боли.
За окном послышались шаги. Это был не Рагнар.
У него шаг был другим: сухой, короткий, чуть шаркающий, когда он ходил утром, ещё не проснувшись до конца. Эти шаги были тяжелее. Ровнее. Тише. В них не было суеты. Человек снаружи не спешил и не пытался привлечь внимание.
Я напряглась раньше, чем поняла почему. Тело уже знало: чужой звук рядом с окном — опасность. Кто-то прошёл вдоль боковой тропы между домом лекаря и сараем для трав. Снег хрустнул под его сапогами. Пауза. Потом ещё несколько шагов.
Ральф поднял голову. Я застыла, глядя на него. Если он зарычит — значит, плохо. Но волчонок только дёрнул ухом, сонно моргнул и, будто потеряв интерес, снова уронил морду на лапы. Значит, не опасность. Значит, свой.
Но внутри у меня уже всё сжалось.
Страх вообще редко слушает разум. Разум может сто раз сказать: Ральф спокоен, Рагнар рядом, дверь открыта, никто не ломится внутрь. Но тело помнит другое. Тело помнит, что шаги могут стать ближе. Что голос может стать громче. Что дверь может открыться даже без разрешения.
Я подошла к окну осторожно, так, словно заглядывала не наружу, а в собственную тревогу.
Стекло было холодным, мутноватым, с тонкой ледяной каймой по нижнему краю. Я не стала касаться его пальцами. Только отодвинула край ткани, служившей занавеской, и посмотрела наружу.
Во дворе за домом Рагнара, чуть дальше от жилых строений, была небольшая утоптанная площадка. Я уже видела её днём. Там сушили связки корней, ставили ящики, иногда выносили носилки для больных, если в доме становилось тесно. Снег на площадке был спрессован до твёрдой серой корки, по краям лежали неровные сугробы, а у сарая стояли несколько деревянных стоек и старый щит, весь в зарубках.
Утром, пока остальные ещё не мешали, там тренировались воины.
Сейчас на площадке был один Бьёрн. Я узнала его сразу. Даже если бы не видела лица, всё равно узнала бы по силуэту. Широкие плечи. Прямая спина. Та неподвижная тяжесть, которая была в нём даже тогда, когда он двигался.
На нём был один тёмный тёплый кафтан — без мехового плаща, без лишней защиты от холода. Рукава стянуты у запястий. Волосы, обычно лежавшие тяжелее, теперь были слегка растрёпаны, несколько прядей прилипли к вискам. На дыхании поднимался пар.
В руках у него был тяжёлый деревянный меч. И он двигался. Не красовался с оружием, не тренировался «на публику», не делал красивых, пустых жестов, которые должны были показать силу. В его движениях не было ничего лишнего. Ни одного взмаха ради взмаха. Ни одного шага без причины. Ровные, тяжёлые, точные удары. Разворот. Выпад. Снова удар.
Плечи работали мощно, но без дикости. Вес переходил с ноги на ногу так плавно, будто тело знало эти движения давно, глубже памяти. Деревянный меч рассекал холодный воздух с глухим свистом. Иногда он бил по тренировочному столбу, и звук удара отдавался даже через стекло — короткий, сухой, неприятно ясный.
Всё с той же молчаливой сосредоточенностью, которая и в лесу делала его похожим скорее на часть зимы, чем на человека.
Я не заметила, как задержала дыхание. Сила в мужском теле давно ассоциировалась у меня только с угрозой.