Страница 127 из 145
Гуннар стоял с северной стороны круга. Прямой, тёмный, в меховом плаще, но без лишних знаков власти. Он не выглядел празднично. Скорее собранно. Как перед боем, в котором главное — не победить, а не позволить никому нарушить границы.
Бьёрн — с западной. Высокий, широкоплечий, неподвижный. Рана на плече уже почти не мешала, но я знала, что она есть. На рассвете он проверил круг до прихода людей. Я легко поверила: если здесь была хоть одна чужая тень, он бы нашёл её.
Рагнар стоял у плиты, как хранитель обряда. На нём не было торжественного одеяния, но в его спокойствии было больше достоинства, чем в любой церемониальной одежде. У пояса — маленький мешочек с травами, тот самый, который он держал при себе. Руки свободны. Лицо усталое и очень внимательное.
Ханнер — с восточной стороны. И впервые, кажется, не пытался выглядеть беззаботным. Не улыбался широко. Не обводил взглядом людей в поисках шутки. Он стоял чуть боком, чтобы видеть и круг, и свидетелей. На нём был тёмный плащ, волосы растрёпаны ветром, глаза острые. Вот он — самое подозрительное украшение церемонии. Не украшение. Нож, спрятанный под смехом, только сегодня смех был убран в ножны.
Ральф был рядом с Гуннаром. Но едва увидел меня, сделал маленький, почти незаметный шаг ко мне. И остановился сам. Сжал зубы. Остался на месте. Это было так по-взрослому, что у меня дрогнуло сердце.
Вчера он спросил, можно ли ему иногда говорить. Сегодня, кажется, изо всех сил учился не бежать ко мне сразу, потому что понимал: это мой шаг, мой круг, моё слово.
Людей вокруг было много. Это была не толпа праздника. Свидетели. Старшие. Женщины. Воины. Несколько детей, которых не смогли удержать дома, и они теперь стояли за взрослыми, вытягивая шеи. Хрод стоял в первом ряду, лицо каменное. Варна не было — он всё ещё был под стражей. Эйрика тоже, конечно, не было. Но его отсутствие ощущалось почти как присутствие. Восточная тень. Недоговорённая угроза. Чужой взгляд за границей.
Я вошла в круг. Снег под ногами хрустнул и этот звук показался слишком громким. Рагнар поднял голову. Его взгляд коснулся моего лица, рук, дыхания. Проверял, но не удерживал.
— Ты пришла по своей воле? — спросил он.
Я почувствовала, как десятки взглядов ложатся на меня. Раньше такое внимание раздавило бы. Сейчас оно было тяжёлым, но его можно было выдержать.
Я стояла в своём синем платье, с тёмным поясом, с Илвой и женщинами за спиной, с Ральфом у северного камня, с четырьмя мужчинами вокруг круга — и знала: вопрос задают мне.
— Да.
Голос прозвучал тише, чем хотелось. Но ясно, так что все услышали.
— Ты знаешь, что можешь остановить обряд до последнего слова?
— Да.
— Ты знаешь, что можешь отказать одному, нескольким или всем?
— Да.
— Ты знаешь, что ни одна клятва не будет иметь силы без твоего согласия?
Я посмотрела на мужчин – на Гуннара, на Бьёрна, на Ханнера и на Рагнара. Каждый из них выдержал мой взгляд по-своему. Гуннар — прямо, с болью и силой, не пряча, что моё «нет» ударит, но не станет приказом против меня. Бьёрн — спокойно, почти неподвижно, как человек, уже доказавший перед всеми, что умеет остановиться первым. Ханнер — без улыбки, с глазами, в которых было слишком много надежды и слишком много готовности отойти, если я откажу ему. Рагнар — ближе всех к обряду и, может быть, дальше всех от попытки сделать его ловушкой.
— Да, — сказала я.
Рагнар кивнул.
— Тогда начнём.
И в этот момент Финна закричала:
— Стойте!
Всё оборвалось. Резко. Как ткань, которую рвут пополам. Гуннар сразу повернулся. Бьёрн шагнул к краю круга. Ханнер уже был рядом с Финной, хотя секунду назад стоял на своём месте. Я даже не успела увидеть, как он двинулся. Просто был на восточной стороне — и вдруг оказался рядом с девушкой, закрывая её от тех, кто мог бы сразу броситься с вопросами или обвинениями.
— Что? — спросил он.
Финна была белее снега. Губы дрожали, глаза распахнуты, в руке она держала маленький кожаный мешочек. Такой обычный. Такой неприметный. Именно поэтому страшный.
— Я видела, как Сольвей подсыпала это в чашу.
Старшая женщина, стоявшая у второй линии свидетелей, резко отшатнулась. Сольвей. Я знала её лицо. Она не была среди тех, кто часто говорил со мной. Женщина средних лет, с туго заплетёнными тёмными волосами, строгим ртом и глазами человека, который слишком давно считает страх здравым смыслом. Она иногда смотрела на меня у женского дома — не зло, а как-то холодно. Как на причину будущей беды.
— Ложь! — слишком резко и быстро сказала она.
Рагнар уже взял чашу. Его движения не стали суетливыми. От этого мне было ещё страшнее. Он поднял чашу, понюхал. Время тянулось медленно. Одно мгновение. Другое. Его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, но я увидела и поняла раньше слов. В груди стало пусто.
— Что там? — спросил Гуннар.
Голос его был низким и опасно тихим. Рагнар поставил чашу обратно на плиту.
— Сонный корень. Слабая доза. Достаточная, чтобы голос стал мутным и послушным.
Воздух словно застыл. Никто не шевельнулся. Даже дети перестали перешёптываться. Я не сразу почувствовала страх. Странно. Я думала, что страх придёт первым: ледяной, липкий, старый. Должен был. Всё же это снова было оно — попытка забрать мой голос, моё тело, моё согласие. Трава в воде. Обряд. Свидетели. Мои слова, которые могли сделаться чужим решением.
Но сначала пришла ясность. Холодная. Почти спокойная. Они снова хотели забрать мой голос. Не грубо как в начале. Не криком женщин и мужчин общины. Не приказом старейшин. Травой в обрядовой воде. Так, чтобы я сама сказала нужные слова и потом, может быть, даже помнила бы это как своё решение. Так, чтобы все вокруг услышали моё «да», не заметив, что оно отравлено. Так, чтобы древний закон стал ловушкой прямо в центре круга, где меня только что спросили о свободной воле.
Ханнер повернулся к Сольвей. Все его прежние улыбки исчезли. Теперь я впервые увидела, каким он мог быть без света и смеха. Тонким. Острым. Страшным.
— Кто дал?
Женщина молчала. Гуннар сделал шаг в её сторону.
— Сольвей.
Она вздрогнула. Не от громкости его голоса. От того, как он произнёс её имя.
— Я хотела спасти стаю.
Хрод резко закрыл глаза. Это движение было коротким, но все, кто смотрел, заметили. Гуннар посмотрел на него.
— Ты знал?
— Нет, — сказал старик.