Снежная семья или любовь для чудовища

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он кивнул.

— Хорошее начало.

Ханнер поднял палец.

— Хочу заметить: если бы я сказал такую фразу, меня бы обвинили в издевательстве.

— Потому что ты бы издевался, — сказал Бьёрн.

— Не всегда.

— Часто.

— Неприятно, когда тебя так хорошо знают.

Я неожиданно улыбнулась и напряжение в комнате чуть ослабло. Совсем немного, но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть глубже.

Я провела рукой по шерсти Ральфа и заставила себя поднять глаза и посмотреть сразу на всех мужчин. Это было труднее, чем смотреть только на Рагнара или только на Гуннара. Потому что каждый из них значил для меня что-то своё. Каждый будил страх и тепло по-разному. Каждый мог стать домом — или болью, если я ошибусь. Но я не хотела больше говорить так, будто один из них — главный, а остальные тени.

— Я не могу сказать, что не боюсь.

Никто не перебил. Даже Ханнер.

— Я боюсь, — сказала я. — Иногда всё ещё просыпаюсь и думаю, что это сон. Иногда мне кажется, что если я выберу счастье, то предам прошлое. Иногда я смотрю на вас и думаю не о том, какие вы, а о том, что мужчина может сделать с женщиной, если захочет.

Гуннар побледнел взглядом. Как будто мои слова не ранили его гордость, а прошли туда, где жило его главное опасение: однажды стать для меня не защитой, а угрозой. Бьёрн опустил глаза. Не от обиды. От понимания. Рагнар сжал пальцы вокруг кружки, но не сказал ни слова. Ханнер перестал дышать своей привычной лёгкостью.

Я видела, как им больно слышать это. И ещё сильнее — как они не делают эту боль моей обязанностью.

— Но потом, — продолжила я, — я вспоминаю, что вы делали. Не говорили. Делали. Вы ждали. Спрашивали. Отступали. Злились не на меня. Ревновали, но не заставляли меня быть виноватой. И я…

Я запнулась. Слова застряли. Ральф поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными, тёмными, слишком взрослыми для маленького волчонка. Он не толкнул меня, не заскулил, не потянул. Просто смотрел, как будто верил, что я смогу договорить.

Я сжала пальцы в его шерсти.

— Я хочу остаться, — сказала я.

Слова вышли тихо. Но после них в комнате будто изменилась плотность воздуха. Гуннар закрыл глаза, будто эти три слова ударили по нему сильнее любого признания. Бьёрн замер так, словно даже его сердце на миг перестало двигаться. Рагнар смотрел на меня с такой болью и нежностью, что я почти не выдержала. Ханнер медленно, очень медленно выдохнул.

— Уточню, чтобы мой прекрасный мозг не умер от надежды, — сказал он негромко. — Остаться… как?

Я посмотрела на него. И почему-то именно его вопрос помог мне сказать дальше. Потому что в нём была осторожность. Под шуткой — страх услышать больше, чем можно вынести.

— Не в доме Рагнара как гостья. Не под защитой Гуннара как неизвестная женщина. Не рядом с Ральфом как временное тепло.

Я сжала пальцы.

— Я хочу попробовать древнюю клятву. Сцепку. Если вы всё ещё хотите.

Последние слова были почти неслышными. И всё же каждый услышал меня.

Я не знаю, чего ждала в эту секунду. Может быть, что кто-то скажет слишком быстро. Может быть, что все заговорят разом. Может быть, что комната вдруг станет тесной от мужского облегчения, желания, радости — и я испугаюсь, что всё это сейчас обрушится на меня. Но первым ответил Бьёрн.

— Хочу.

Просто. Без паузы. Так, как говорят правду, которую уже выдержали. Одно слово. Ровное, тяжёлое, настоящее. Рагнар сказал вторым:

— Хочу. Но только если ты не путаешь желание с долгом перед нами.

— Не путаю.

— И с благодарностью?

— Нет.

— И со страхом остаться одной?

Я помолчала. Потому что этот вопрос был сложнее. Да, я боялась одиночества. После смерти, леса, чужого мира, ночей, когда сердце билось так, будто хотело разбиться о рёбра, было бы ложью сказать, что не боюсь. Но страх остаться одной и желание быть с ними — не одно и то же. Я училась различать.

— Боюсь остаться одной, — сказала я. — Но выбираю не из-за этого.

Рагнар кивнул. И только тогда его лицо чуть смягчилось.

— Тогда да. Хочу.

Ханнер подался вперёд. Локти на колени, пальцы сцеплены. Впервые я видела, как ему трудно говорить. Не красиво и быстро, а по-настоящему. Обычно слова были его стихией. Он мог украсить ими любую неловкость, спрятаться, напасть, защитить, рассмешить. Сейчас он будто впервые шёл по льду без привычного танца.

— Я хочу так сильно, что это, наверное, должно было бы меня опозорить, — сказал он.

И улыбнулся краем губ, но улыбка сразу погасла.

— Но я скажу другое. Если однажды ты передумаешь, я не сделаю вид, что меня это не убьёт. Но я отойду.

Я почувствовала, как к глазам подходят слёзы.

— Я знаю.

— Нет, — Ханнер покачал головой. — Ты должна услышать. Я отойду. Не стану лучше от этого, не стану благородной песней у костра. Буду злой, несносный, возможно, напьюсь и начну читать Бьёрну стихи, чтобы страдали все. Но отойду.

Бьёрн нахмурился.

— Почему мне?

— Потому что ты меньше всех сможешь сбежать.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Коротко и неровно, но по-настоящему. Ханнер улыбнулся тоже и только потом стал серьёзным.

— Да, Геля. Хочу.

Остался Гуннар. Он сидел напротив меня — альфа, мужчина, отец Ральфа, тот, чьё «да» было не только сердцем, но и политикой, законом, стаей, будущими спорами, чужими ожиданиями. И, возможно, именно поэтому он молчал дольше всех. Я не торопила. Никто не торопил. Даже Ханнер молчал.

Гуннар смотрел на меня так, будто перед ним была не женщина, которую он хочет, а весь путь, который откроется после его ответа: старшие, Хрод, Эйрик, женщины общины, мальчики, которые вырастут и будут смотреть, что дозволено мужчинам. Ральф, который запомнит не слова, а поступки отца. Я, которая могу снова оказаться в центре чужих решений, если он ошибётся хоть на шаг.

— Если я скажу «да», — произнёс он наконец, — это станет делом всей стаи.

— Я знаю.

— Старшие будут спорить.

— Знаю.

— Эйрик попробует использовать это.

— Знаю.

— Тебя снова будут обсуждать.

Я вдохнула. Сердце кольнуло — не от неожиданности, от правды.

— Меня уже обсуждают.

Боль мелькнула в его лице.

— Я не смогу защитить тебя от каждого слова.

— Не надо от каждого. Помоги мне сделать так, чтобы мой голос был громче.

Гуннар смотрел на меня долго. А потом впервые при всех не спрятал то, что чувствовал. Не убрал в сторону, не прикрыл властью и не сделал вид, что говорит только как альфа.