Страница 119 из 145
Иногда на боковой тропе оказывался уже расчищенный снег. Не весь двор — только та часть, по которой я чаще всего ходила от дома Рагнара к кухне или женскому навесу. Я могла бы подумать, что это сделал кто-то из работников, если бы не видела однажды на рассвете широкую спину Бьёрна, когда он уходил с лопатой, оставив за собой ровную дорожку.
Иногда он просто стоял у дальнего края двора, пока я шла от женского дома к Рагнару, и смотрел не на меня, а на пространство вокруг. Раньше такой взгляд напугал бы меня. Теперь я училась читать его иначе. Бьёрн не присваивал. Не следил за мной как за добычей. Он проверял мир. Он смотрел туда, откуда могла прийти угроза, туда, где люди слишком долго задерживали взгляд, туда, где тень за сараем могла оказаться просто тенью — или чем-то другим. И если я ловила его взгляд, он не подходил. Только коротко кивал, как будто говорил: дорога чиста. И оставался на месте.
Однажды я сама подошла к нему у поленницы.
Это случилось утром, когда Рагнар в третий раз за день пробормотал что-то про «упрямых пациентов», а Бьёрн в ответ сделал вид, что не слышит. Его плечо после ранения заживало, но повязку нужно было менять. Бьёрн, конечно, считал, что если кровь уже не течёт, значит, тело само разберётся с остальным. Рагнар считал иначе. Рагнар всегда считал иначе, когда дело касалось людей, которые пытались быть камнями. Я нашла Бьёрна у поленницы за домом. Он стоял рядом с аккуратно сложенными дровами и, кажется, собирался поднять ещё одну охапку — одной рукой, потому что вторая, раненая, должна была якобы «не мешать».
Он заметил меня сразу. Выпрямился.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Тогда?
Я протянула ему небольшую полоску чистой ткани и баночку мази.
— Рагнар сказал, повязку на плече нужно менять. А ты, конечно, «забыл».
Бьёрн посмотрел на ткань. Потом на меня.
— Я собирался.
— Когда? Весной?
Уголок его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я увидела.
— Возможно.
Я неожиданно для себя сказала:
— Сядь.
Он замер. Я тоже. Это прозвучало слишком уверенно. Почти как приказ. Слово вылетело прежде, чем я успела испугаться собственной смелости. Я уже открыла рот, чтобы поправиться, сказать мягче, спросить, но Бьёрн просто опустил взгляд на низкую колоду у поленницы, потом сел. Без спора. Без удивлённого «ты мне приказываешь?». Без мужского недовольства, которого я почему-то всё ещё иногда ждала. Он сел, потому что я попросила. И этим сделал мою уверенность не опасной.
Я осторожно подошла ближе. Руки дрожали, но не от страха перед ним. От того, что я сама выбрала прикоснуться. Сама. Без давления и необходимости. Без того, чтобы кто-то сказал: «Так надо».
Бьёрн сидел неподвижно, немного склонив голову, чтобы мне было удобнее. Его плечо было широким, тёплым даже через ткань. Когда я коснулась края старой повязки, он не дёрнулся, но я увидела, как напряглась линия шеи.
— Можно? — спросила я, потому что теперь понимала цену этого слова.
Бьёрн опустил голову.
— Да.
Я развязала старую повязку неумело. Пальцы путались в узле. Я слишком боялась сделать больно, хотя понимала, что Рагнар, наверное, дёрнул бы ткань куда решительнее и быстрее. Повязка наконец поддалась. Под ней показалась рана — уже не страшная, затягивающаяся, но всё ещё красная по краям. Я нанесла мазь. Бьёрн только один раз вдохнул чуть глубже.
— Больно? — спросила я.
— Нет.
— Врёшь?
— Немного.
Я почти улыбнулась.
— Рагнар сказал бы, что ты плохой пациент.
— Рагнар часто говорит.
— И часто прав.
Бьёрн помолчал.
— Да.
Я сменила повязку неумело. Она получилась слишком свободно сначала. Потом слишком туго, когда я попыталась исправить. И я ее снова ослабила. Рагнар наверняка сделал бы быстрее. Илва, возможно, тоже. Даже Ханнер, если бы перестал болтать хотя бы на минуту, справился бы увереннее. Но Бьёрн сидел неподвижно, будто каждое моё неловкое движение было не перевязкой, а даром. Когда я закончила и закрепила ткань, отступила на полшага.
— Кажется, держится.
Бьёрн посмотрел на повязку. Потом на меня.
— Спасибо.
— За плохо завязанную повязку?
— За то, что подошла.
Я не знала, куда деть глаза. Поэтому просто сказала:
— Не привыкай. Я не лекарь.
— Знаю.
Но смотрел так, будто это было неважно. Словно дело было не в качестве узла. Не в мази или в перевязке. А в том, что я сама выбрала подойти к его боли и не убежала.
Ханнер выбирал путь смеха.
Но теперь смех больше не закрывал правду полностью. Раньше его шутки иногда казались мне слишком яркими, слишком быстрыми, почти опасными. Он улыбался так, будто мог превратить любую рану в историю, любую неловкость — в повод для игры, любой страх — в смешную фразу. Я не всегда понимала, прячется ли он за этим сам или пытается спрятать от меня острые углы мира.
Теперь я видела: и то и другое. Он приносил мне новости, завернутые в шутки. Не потому, что считал меня слабой и неспособной услышать правду. А потому, что знал: правда легче входит в дом, если сначала стряхнуть с неё немного снега. Он учил отличать людей, которым можно верить, от тех, кто «улыбается зубами внутрь».
— Как это? — спросила я однажды.
Ханнер изобразил на лице такую вежливую, гладкую улыбку, что мне сразу стало неприятно.
— Вот так. Смотришь — человек вроде улыбается. А внутри уже кусает.
— Ты часто так улыбаешься?
— Я? Нет. Я кусаю честно.
Рагнар, проходивший мимо, сухо заметил:
— Ты кусаешь громко.
— Видите? Честность.
Ханнер рассказывал о дворе так, будто это была пьеса. Хрод — старый ворон, который делает вид, что просто сидит на ветке, а сам ждёт, кто первым умрёт. Эйрик — лиса в дорогом мехе, которая не полезет в курятник, если можно убедить куриц открыть дверь. Варн — дубина, возомнившая себя мечом.
— А ты? — спросила я.
Ханнер приложил руку к груди.
— Я трагически недооценённый герой второго плана.
— Почему второго?
— Потому что главные герои слишком часто страдают, а у меня кожа нежная.
Я засмеялась. И он тоже. Но иногда в его смехе появлялись паузы. И в этих паузах был настоящий Ханнер — тот, кто ревнует, но держит; злится, но не бросает злость мне в руки; хочет быть выбранным, но учится не превращать это желание в давление.
Однажды он принёс мне маленький мешочек с гладкими камешками. Мешочек был из мягкой ткани, перевязан синей ниткой. Внутри что-то тихо стукнуло, когда он положил его на стол передо мной.