Страница 9 из 56
Том берёт зажим, как умеет. Инструмент соскальзывает, и я едва успеваю подхватить его, чтобы не ухудшить состояние раны.
— Твою ж... — шиплю я сквозь зубы. — Осторожнее! Это тебе не зелья варить.
— Прости, — Том виновато хмурится. — Я целитель, мы обычно просто прикладываем руки и магия делает всё сама. Я никогда не работал... вот так.
— Вижу, — бурчу я, продолжая орудовать пинцетом, извлекая мелкие осколки. — Ладно, держи руки вот так. Посматривай, чтоб парень был жив. И не дыши мне под руку.
Света хватает — магические шары под потолком горят ровно, без теней. Но работать одному чертовски неудобно. Нужен кто-то, кто будет подавать инструменты, держать края раны, следить за пульсом. В моей больнице ассистенты работают как слаженный механизм, а тут...
И вдруг перед глазами всплывает лицо Марьяны. Лебедевой. Её пухлые, но удивительно ловкие пальцы. Её въедливость, с которой она вычитывала научную литературу. Её упрямство.
«Вот если бы она сейчас была здесь, — проносится в голове. — У неё руки… она бы…»
Сердце сжимается так резко, что я на миг замираю с пинцетом в руке. Том встревоженно смотрит на меня.
— Роб? Что-то не так?
— Всё нормально, — отвечаю хрипло и продолжаю работу. Но непрошенная мысль засела занозой.
Где она сейчас? Жива ли? Если воронка выбросила меня в этот мир, то её могло затянуть куда-то ещё. Или убить. Или... я отгоняю более страшные варианты, но они лезут в голову, мешая сосредоточиться.
— Роберт! — голос Тома отрезвляет, — Кровь пошла сильнее.
Я смотрю на рану — действительно, задел мелкий сосуд. Чёрт. Соберись! Сначала парень, потом личное.
— Зажим, — командую я, и Том на этот раз подаёт инструмент чётко. Быстро накладываю зажим, перевязываю нитью сосуд. Дальше — дело техники.
Кость вправляется с хрустом, но я фиксирую её правильно. Теперь нужно наложить швы на мышцы, потом на кожу. Том смотрит на мои манипуляции с благоговением, как на древнее сакральное действо.
— Это... невероятно, — шепчет он. — Ты просто руками соединяешь ткани. Без магии. Как такое возможно?
— Практика, — коротко отвечаю я, затягивая последний узел. — Много практики. И хорошие учителя.
И снова мысли возвращаются к Марьяне. Она хотела стать моей ученицей. Учиться у меня. А я её гнал.
«Хирургия не для женщин», — эхом звучат мои собственные слова. Идиот. Самовлюблённый, чёрствый идиот. Она была готова работать сутками, грызть гранит науки. А я...Возможно я её убил.
— Готово, — говорю вслух, чтобы заглушить внутренний голос. — Теперь повязка. Нужна деревянная шина, если нет гипса. Конечно же его нет… И следите, чтобы рука была в покое. Через пару дней проверю швы, если заживёт нормально, за две недели оклемается.
— Я понял, — Том кивает. — Я прослежу. Роберт... спасибо. Ты спас ему руку. Целители бы не смогли без магии.
Я выхожу из лазарета, ноги подкашиваются. Не только от слабости после ранения, но и от тяжести внутри. Опускаюсь на каменную скамью в коридоре и прикрываю глаза.
*
Марьяна
Просыпаюсь оттого, что птица вспорхнула с соседней ветки, громко захлопала крыльями и унеслась прочь. Я вздрагиваю, открыв глаза, и зажмуриваюсь: солнце бьёт прямо в лицо, пробиваясь сквозь листву. Сажусь, растирая затёкшую шею. Тело одеревенело от долгого лежания в одной позе — казалось, от страха я пыталась срастись с этим деревом. Особенно ноют ноги, спина и плечи. Но вопреки всем ожиданиям, со мной ничего не случилось. Ночь прошла спокойно.
Я сползаю с ветки, продолжая разминать затёкшие руки. Кожа на ладонях стёрта — видимо, вчера в панике я цеплялась за острую траву. Подношу руку к лицу, рассматривая. Чужая рука. Тонкая, изящная, с длинными пальцами и розоватыми ссадинами на ладони. Она болит по-настоящему. По-моему. Значит, теперь это моя рука.
Я достаю из сумки краюху хлеба, откусываю и медленно жую, наслаждаясь вкусом. Запиваю водой из фляги. Живительная жидкость почти кончалась. Я покосилась на ручей — вода в нём прозрачная, но кто знает, что водится в здешних источниках. Ведующая не говорила, можно ли пить из лесных ручьёв. Лучше не рисковать.
Плащ за ночь высох. Я накидываю его и подхожу к ручью. Сажусь на корточки у самой воды, зачерпываю ладонями. Ледяная вода чуть обжигает кожу, но я всё равно умываюсь, смывая остатки сна и вчерашнюю усталость. Потом замираю, глядя на своё отражение.
Снова — миг отчуждения. Из воды на меня смотрит незнакомка. Я провожу пальцами по щеке — отражение повторяет движение. Кожа гладкая, бархатистая, без единой веснушки, совершенная. Пальцы скользят выше, к скулам — точеным, красивым. К вискам, где светлые, почти белые волосы выбиваются из общей массы и ложатся мягкой волной. Я рассматриваю себя долго, жадно. Глаза — огромные, серые, в обрамлении пушистых ресниц с небольшим естественным изгибом. Нос — аккуратный, губы — пухлые, насыщенно-розовые. Я касаюсь их кончиками пальцев, чувствуя мягкость, тепло.
Красивая. По-настоящему красивая. Такая, какой я никогда не была. Внутри что-то щемит — то ли зависть к той, другой, то ли благодарность за этот дар. Или грусть, что Марьяна Лебедева никогда не узнает, каково это — быть прекрасной. Я отвожу взгляд, отряхиваю с рук остатки воды и поднимаюсь. Надо идти. Это тело — не подарок. Это ответственность. Я должна его беречь. И жить в нём. Жить дальше, вопреки.
Поправляю сумку. Чувствую под лямкой на ключице саднящую потёртость, приходится перекинуть её на другое плечо. Делаю шаг, потом другой. Тело двигается легче, чем вчера, хотя мышцы ещё ощущаются. Бодро иду вдоль ручья, наслаждаясь ласковыми утренними лучами солнца. Я возвращаюсь на тропу, с которой вчера свернула в поисках ночного укрытия.