Страница 10 из 56
Глава 3
Я не знаю, сколько уже иду по лесной чаще. Время здесь словно течёт иначе — то тянется резиной, то проваливается куда-то, оставляя меня в неведении. Тропа кажется волшебной, будто водит кругами, но я замечаю, как меняются растения вокруг: папоротники сменяются мхами, мхи — высокой травой, а та — низким колючим кустарником. Значит, иду не по кругу. Значит, тропа ведёт меня дальше.
Я уже начинаю привыкать к живой лесной тишине, когда внезапно её разрывает крик.
Женский крик. Громкий, отчаянный, полный боли.
Я замираю на месте, сердце подскакивает к горлу. Крик доносится откуда-то с неба. Стою, не дыша, вслушиваясь в тишину, которая снова повисает над лесом.
И тут — грохот. Словно где-то рядом огромный зверь обрушивается на лес, ломая своим телом сухие ветки. Я слышу тяжёлый хруст, треск, и следом — звук, похожий на взмах огромных крыльев.
— Любимая, потерпи! — мужской голос, взволнованный, срывающийся на рык, — Я сейчас что-нибудь придумаю!
— Нет, Дин, всё... кажется, началось... — женский голос прерывается новым криком.
— Элизабет! Лиза... Лиза!
Я стою как вкопанная. Дин. Лиза. Имена такие... обычные. Почти как дома. Почти как у нас. И этот до боли знакомый крик — так кричат роженицы!
В голове вспышкой — акушерский колледж. Я закончила его перед институтом, думала, что никогда не пригодится, что хирургия — вот моё настоящее. Акушерство казалось скучным, слишком простым, слишком бабским. Но я знала его на отлично. Я помню каждую схему, каждый поворот плода, каждый риск.
Ноги сами несут меня на голос.
Я вылетаю на небольшую поляну и вижу: женщина лежит на расстеленном плаще, бледная, с мокрыми от пота прядями волос. Рядом на коленях перед ней крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Он сжимает её руку и смотрит на неё с такой отчаянной любовью, что у меня на миг останавливается сердце.
А потом я вижу его лицо.
Будто оно мне знакомо. Его взгляд. Но откуда? Я никогда не видела этого человека.
Нет! Это просто стресс! Галлюцинация от усталости. Не до того сейчас.
— Я могу помочь, — выдыхаю я, выходя на поляну.
Мужчина резко оборачивается, в его глазах вспыхивает настороженность, почти звериная готовность защищать.
— Кто ты? Откуда здесь взялась? — голос жёсткий, требовательный.
— Я Мара. Дочь Ведующей. Я умею принимать роды. Позвольте помочь.
Он смотрит на меня недоверчиво, но в этот момент женщина, Лиза, вскрикивает снова, и Дин тут же переключается на неё.
Я опускаюсь на колени рядом и мягко, но уверенно отодвигаю его руку.
— Можно? — обращаюсь я к роженице.
Лиза кивает, тяжело дыша.
Я кладу руки на её живот. Пальцы сами находят нужные точки, ощупывают, считают. Двойня. И первый идёт неправильно.
— Ягодичное предлежание, — говорю вслух, и в голове вспышкой — схемы, рисунки, тексты. Классификация, риски, пособия. Всё, что я учила, зубрила, сдавала на практике — всё здесь, в пальцах, в мыслях.
— Что это значит? — Дин смотрит на меня с ужасом.
— Это значит, что ребёнок идёт попой вперёд. Это опасно, но я знаю, что делать.
Я открываю сумку, лихорадочно перебирая обилие мешочков и скляночек. Кровоостанавливающие, противовоспалительные, от боли. Но от боли сейчас нельзя — собью схватки. Откладываю. Беру только порошок от гнойных ран — на всякий случай, если порвутся ткани.
— Нужна вода, — командую я Дину, — Чистая. Нож и огонь.
Он исчезает на несколько минут и появляется с флягой и кинжалом. Я обливаю руки водой, пытаюсь тереть их так, будто моюсь перед операцией. Не стерильно, но хоть что-то.
— Слушай меня, Лиза. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда скажу тужиться — тужишься. Когда скажу терпеть — терпишь. Поняла?
Она кивает, закусывая губу. По её щекам бегут слёзы.
Дальше всё как в тумане. Мои руки помнят то, что голова уже забыла. Я нащупываю ребёнка, чувствуя каждое движение, каждое напряжение тканей, помогая маленьким ножкам сохранять согнутое положение. Лиза кричит, но слушается. Дин склонился над её головой, держит за руку, сжимая так, что ладонь побелела, но девушка не жалуется. Я чувствую их единение, магическое, непередаваемое словами.
— Ещё чуть-чуть, — шепчу я, — Ещё одна потуга.
Первый ребёнок выходит. Синий, не дышит.
Я хватаю его, переворачиваю, тру спинку, убираю слизь изо рта, помогаю первому вдоху, и он заходится криком. Живой. Живой, маленький, сморщенный, орущий. Живой!
Лиза плачет. Дин смотрит на меня так, будто я сошла с небес.
— Второй, — командую я, вытирая испарину на лбу рукавом, — Не расслабляться!
Второй идёт легче, головой вперёд, как положено. Через несколько минут он уже лежит на груди у Лизы, розовый, довольный, кряхтящий.
Я перерезаю пуповины — Дин по моей просьбе прокаливает кинжал над магическим огнём, который зажигает прямо на ладони. Огонь горит тускло, с перебоями, но этого хватает. Пуповины поддаются с лёгким хрустом.
— Завяжи вот здесь ниткой, — показываю, — Туго, но не слишком.
Дин слушается беспрекословно.
Лиза обессиленно закрывает глаза, прижимая к себе малышей. Дин проводит рукой над её одеждой — и та становится чистой и сухой. Магия ещё работает, но еле-еле, прерывисто, как больное сердце.
— Укутайте их, — говорю я строго, — В тёплое. У вас есть?
Дин сбрасывает плащ, заворачивает в него обоих младенцев. Те затихают, согревшись.
Я достаю из сумки порошок и развожу его в воде.
— Выпей, — протягиваю Лизе, — От кровотечения. У нас в лесу без этого никак, — и ободряюще ей подмигиваю.
Она послушно глотает, даже не спрашивая, что это. Доверие. После того, что я сделала, у них нет причин мне не доверять.
Мы сидим в тишине несколько минут. Я смотрю на эту семью — на счастливого отца, на уставшую мать, на двух крошечных человечков, которых я только что приняла в этот мир. И в груди что-то щемит. Тепло и больно одновременно.
— Откуда ты идёшь, Мара? — спрашивает Дин, когда Лиза засыпает, прижимаясь к нему, а к себе прижимая детей.
Я отвожу взгляд.
— От Ведующей. Она меня отправила... по делам.
Не знаю, почему я не говорю про Академию. Осторожность. Или страх, что они спросят зачем.
— А вы? — пытаюсь хоть как-то перевести тему.
— Мы держим путь в Академию магии, — Дин смотрит на спящую жену, — Наш старший сын недавно туда поступил. Роберт.
Сердце больно сжимается от знакомого имени, а в горле застревает ком. Роберт. Так звали
его