Страница 5 из 56
Глава 2
Марьяна
Просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Резко сажусь, хватая ртом воздух. Во рту пересохло так, что язык скрежещет по зубам. Вокруг не больничная палата и не моя комната в общаге, а тесная хижина, залитая утренним светом. Пахнет травами, сушёными грибами и дымом. Я с трудом фокусируюсь на реальности. Где я? Наяву или во сне?
Но тут воспоминания, словно гадюка, вползают в мою голову: убийство Роберта, берег океана, старуха, новое тело… Я хватаюсь за лицо.
— Ну, выспалась, касатка? — скрипучий голос раздаётся возле меня.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Старуха сидит на табурете у моего изголовья. Теперь, при свете дня, я могу рассмотреть её лицо — глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок на затылке, и глаза. Удивительные глаза — молодые, острые, цепкие. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.
— Бабушка, сколько я спала? — мой голос звучит сипло, чужо. Я пугаюсь, когда слышу себя.
— Моё имя — Веда, ведующая, — со вздохом говорит старуха, — Спала ты всю ночь и половину утра. Пора вставать. Дело есть.
Ведующая поднимается и идёт к очагу, где уже булькает что-то в глиняном горшке. Она переставляет горшок на стол.
Я сажусь, свешиваю ноги с лежанки и смотрю на свои руки. Не мои руки. Ничего моего в этом теле нет. Провожу рукой по длинным светлым шелковистым волосам. Осматриваю худые лодыжки и маленькие изящные ступни.
— Ведующая... — повторяю я имя старухи, — Скажите... это тело... оно чьё?
Ведующая замирает. Медленно поворачивается. В её глазах отражается боль. Такая старая, въевшаяся, что кажется частью лица.
— Моей дочери, — говорит она глухо, а по морщинистой щеке сползает слеза, — Адель. Её больше нет.
У меня перехватывает дыхание. Адель. Теперь я знаю её имя. Имя женщины, которая когда-то смотрела в это зеркало, касалась этих волос, улыбалась этой улыбкой. Что она чувствовала? О чём мечтала? Ведующая не говорит, за что её дочь могли невзлюбить, но я чувствую — за этим молчанием стоит что-то тяжёлое. И теперь это бремя — нести её облик, не зная её грехов.
— Я... простите. Я не хотела...
— Встань, — говорит она тихо, — Подойди к зеркалу.
Я сползаю с лежанки, ноги дрожат, но держат. Подхожу к маленькому мутному зеркалу, пристроенному на подоконнике. Смотрю...
В горле застревает ком, сердце начинает бешено колотиться в груди. Из зеркала на меня смотрит другая девушка.
Тонкое, почти прозрачное лицо, точеные скулы, огромные серые глаза в обрамлении светлых, пушистых ресниц. Губы — пухлые, насыщенно-розовые, чуть приоткрытые в испуге. И волосы — длинные, тяжёлые, настоящий блонд, рассыпавшиеся по плечам.
Я подношу руку к лицу. Девушка в зеркале делает то же самое. Длинные, изящные пальцы касаются щеки — и под ними не моя рыхлая веснушчатая кожа, а гладкий, тонкий фарфор.
— Ты не виновата, — говорит старуха, — Она уже была мертва, когда ты вошла в это тело. Душа ушла. Осталась только оболочка.
Веда подходит ближе. Берёт мои руки — чужие руки — в свои, морщинистые, тёплые.
— Слушай меня, касатка. Времени мало, а сказать надо много.
Я киваю, не смея выдернуть руки у этой настрадавшейся старушки.
— Та тварь, что забрала мою девочку и подвела её на смерть, его зовут Безликий. Это древний дух из межмирья. Он кочует по мирам, высасывает магию, подстраивает миры под себя. Ему нужны тела — сильные, с мощной кровью. Он уже уничтожил одну женщину много лет назад, разрушил изнутри. А потом на долгие годы затаился, — продолжает Ведующая, и её голос становится глуше. — Я уж думала, он сгинул. Но нет — выждал, набрался сил и нашёл новую жертву. Мою Адель. Она была ослаблена безответной любовью, он сломал мою дочь. Теперь злой дух снова здесь, добивается своего.
— Здесь? — по спине бегут мурашки, — Он рядом?
— Пока нет. Но он близко. Я чувствую, — Ведующая сжимает мои пальцы. — Тот пространственный разлом, через который ты перешла сюда... он не закроется сам. Безликий будет вытягивать с помощью него магию из этого мира, пока мир не обессилит. А потом злой дух найдёт себе новое тело, чтобы править Интеррией.
— Зачем вы мне это говорите? — шепчу я, холодея внутри.
— У меня оставаться опасно, — продолжает старуха, — Ты пойдёшь в Академию магии. Это на севере, по лесной тропе дня два пути. Там есть целитель, Том Грей. Он древний маг, много знает. Он придумает, как защитить наш мир. Скажешь, Ведующая прислала. Будешь помогать ему лечить тех, кого магия уже не спасает. Катастрофа неизбежна, — она вдруг замолкает и всматривается в моё лицо, — Я соберу для Академии посылку со всем, что может понадобиться, чтобы поддерживать жизнь. Такого нет даже у Тома. Моя дочь бы этого хотела, она жила Академией... До того, как Безликий поразил её душу и очернил сердце... Про Адель никогда не упоминай, будут признавать её в тебе — отпирайся, она успела совершить преступление, достойное смертной казни под чарами злого духа! И никто не знал, что я её мать.
— Но... ведь я ничего не знаю о вашем мире...
Я непроизвольно ёжусь, хотя в хижине тепло. Замираю и почти не дышу.
— А тебе и не надо знать, разберёшься на ходу. Здесь живут маги, оборотни и простые люди. Ты руками работать умеешь? Думать головой?
— Я... училась. Почти хирург, — отвечаю, и от этих слов в груди что-то заскрипело.
— Хирург, — Ведующая пробует слово на вкус и с лёгким удивлением в голосе продолжает, — Не знаю, не знаю... Но если ты сгодишься целителю в помощницы, тебя не прогонят. Том не дурак.
Внутри у меня всё сжалось. На плечи будто опустили тяжёлый груз. Ощущение, что меня втягивают во что-то, к чему я не должна иметь никакого отношения.
Старуха встаёт, подходит к столу, на котором разложены мешочки, склянки, свёртки.
— Смотри и запоминай. Повторять не буду. Выхода у тебя всё равно нет.
Следующий час я учусь как заведённая. Веда показывает травы, зелья, порошки. Что от боли, что от жара, что кровь останавливает, что раны заживляет, что лечит гной, что усыпляет. Я запоминаю, хотя голова идёт кругом.
— Это для самых тяжёлых, — старуха протягивает маленький холщовый мешочек, — Пыльца мёртвого цветка. Когда магия не работает, когда рана смертельная. Одна щепотка — и человек выживет, даже если должен умереть. Но цена...
— Какая цена? — я хмурю брови.
— Три дня без души. Почти что в межмирье. Он будет жить, но не будет человеком. А потом, если повезёт, вернётся, — Ведующая смотрит мне в глаза, — Используй только в крайнем случае. И никогда на себе.