Страница 44 из 56
Потом перевожу взгляд на руку Роберта — там повязка на запястье, пропитанная кровью. — Что с твоей рукой? Ты ранен?
Он, заметив моё смущение, берёт какую-то ткань и бережно помогает мне завернуться в неё.
— Ведующая, — говорит он мягко, — Она нарисовала эти узоры на тебе моей кровью, чтобы вернуть тебя. А это... — он поднимает перевязанное запястье, — это меньшее, что я мог для тебя сделать.
— Ты отдал свою кровь? — мой голос дрожит, — Чтобы вернуть меня?
— И отдал бы ещё, — говорит он. — Всю, до последней капли.
Я чувствую сильную слабость. Тело едва слушается, мышцы словно забыли, как двигаться. Каждое движение даётся с трудом.
Не знаю, сколько проходит времени. Может, час, может, два. Я так и сижу, приходя в себя. А Роберт просто рядом, держит меня за руку и рассказывает. О битве. О трансформации. О том, как нырнул за мной в разлом, как искал в пустоте, как открыл портал обратно. О Ведующей. О её последних словах.
— «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою», — повторяю я, и к горлу подступает ком. — Она ушла. Навсегда.
— Значит, она выполнила всё, ради чего оставалась, — говорит Роберт тихо.
Я молчу. Слёзы текут по щекам. Я не знаю, плачу ли я о Ведующей, или о себе — той, прежней, которая шла через лес с одним лишь желанием выжить, по Марьяне Лебедевой с её дурацкой, безнадёжной, всепоглощающей любовью. Но сейчас эта любовь — не безнадёжная. Она вернула меня к жизни.
Роберт поднимается.
— Здесь есть баня, — говорит он, — Ведующая сказала, что нужно смыть кровь, как ты очнёшься. Вода должна быть горячей. Тебе нужно согреться. Ты всё ещё ледяная.
Он помогает мне подняться — ноги дрожат, тело плохо слушается, мышцы словно забыли, как двигаться, — и ведёт к двери в дальнем конце хижины. Внутри просторного помещения полумрак, пахнет разогретым деревом и можжевельником, на полках расставлены глиняные плошки с какими-то снадобьями. В центре — глубокая деревянная купель, пар из неё поднимается к потолку, оседает капельками на стенах. В углу — печь, алеющие камни тихо потрескивают, время от времени разбрасывая крошечные искры.
Я смотрю на купель и чувствую, как всё тело буквально ноет от желания погрузиться в эту горячую воду. Но что-то сдерживает меня. Я перевожу взгляд на Роберта, и он, кажется, понимает мою нерешительность.
— Ты ещё слишком слаба, — говорит он, — Я пригляжу за тобой. Обещаю не подсматривать.
Я сбрасываю простыню и замечаю, как он сразу отворачивается, давая мне возможность забраться в воду.
Я погружаюсь в купель. Вода приятно обжигает — горячая, именно это мне сейчас и нужно. Я вижу, как кровь, покрывающая моё тело, начинает растворяться, окрашивая воду. Узоры на коже вспыхивают ярче, а потом гаснут, исчезают, словно их и не было. Только лёгкое, едва уловимое свечение ещё остаётся под кожей.
— Нужно смыть всё до конца и на спине тоже, — говорит Роберт тихо. Его голос звучит глухо, сдержанно. Он замирает. — Ты позволишь помочь?
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он подходит к краю купели. Его рука с тканью касается моей спины — осторожно, едва ощутимо. Он начинает смывать остатки крови, двигаясь медленно, трепетно. Я чувствую, как его пальцы скользят по лопаткам, вдоль позвоночника. Это прикосновение — не врача к пациенту. Это что-то совсем другое. Интимное. Обнажающее душу.
— Ты знаешь, кто я, — говорю я тихо, когда он заканчивает. Это полувопрос-полуутверждение. Я помню его крик там, у разлома. Помню, как он смотрел на меня сквозь багровое марево. Но я не уверена, что он понял до конца. — Ты догадался?
Его пальцы замирают на мгновение.
— Да, — отвечает он. — Но не сразу.
Я поднимаю голову и встречаюсь с ним глазами. Сейчас, в полумраке бани, освещённой только отблесками огня из каменки, его лицо кажется высеченным из камня. Но взгляд тёплый. Ласковый. Таким он не смотрел на меня никогда — ни на Мару, ни на Марьяну.
— Сначала ты просто казалась мне странной, — продолжает он, и уголки его губ чуть приподнимаются. — Слишком много знаешь для лесной целительницы. Слишком быстро схватываешь. Слишком профессионально работаешь с инструментами, к которым не прикасалась ни разу в жизни. Помнишь, как ты в первый день подала мне скальпель? Я ещё подумал: так подают только те, кто простоял за операционным столом сотни часов. Но я гнал эти мысли. Думал, схожу с ума от недосыпа.
Его пальцы скользят по моему плечу, руке, спускаются к запястью, переплетаются с моими. Я чувствую, как тепло разливается от каждого прикосновения.
— А потом я начал замечать мелочи. Как ты хмуришься, когда сосредоточена, — вот так, брови к переносице, а губы чуть поджаты. Как поправляешь волосы, когда волнуешься, — быстрым, нервным движением, которое я видел сотни раз. Как смотришь на меня — с этой упрямой смесью восхищения и вызова, словно говоря: «Ну давай, попробуй меня не заметить». Я видел это раньше. Сотни раз.
Я задерживаю дыхание. Он замечал каждую мелочь. Каждое моё движение, каждый взгляд. Всматривался в меня так внимательно, так пристально, что теперь это кажется почти невозможным.
— Почему ты делал вид, что не замечал меня? — вопрос сам срывается с моих губ.
— Боялся...
— Боялся? — перебиваю я, — Чего?
— Тебя. Твоего упорства. Твоего таланта. Того, что какая-то рыжая девчонка-интерн понимает в хирургии больше, чем я сам когда-то в её возрасте. — Он горько усмехается. — Я прятался за дурацкой фразой про «не женское дело», потому что легче отмахнуться, чем признать, что девушка может быть сильнее, чем кажется.
Я задерживаю дыхание. В горле — ком. Я столько лет мечтала услышать от него эти слова. Но не думала, что услышу их вот так — в деревянной бане на краю чужого мира, сидя по шею в воде, окрашенной его кровью.
— Но до конца я понял только там, у разлома, — говорит он тихо. — Безликий показал мне тебя. Не Мару — Марьяну. Истекающую кровью на полу моего кабинета. Твои рыжие волосы, разметавшиеся по полу. Твой белый халат, пропитанный алым. Твои пустые глаза, устремлённые в потолок. И я закричал. Не от страха за себя — от страха за тебя. Потому что в этот момент я понял: если ты умрёшь, я потеряю важную часть своей жизни.
Он смотрит мне в глаза, и я вижу — он не лжёт. Он правда понял. Правда принял.
— Я идиот, — продолжает он. — Самовлюблённый, чёрствый идиот, который годами отмахивался от самой преданной ученицы, какую только можно представить. Я не заслуживаю тебя, Марьяна Лебедева.
Я качаю головой. Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз — другие. Тёплые, лёгкие, очищающие.