Страница 43 из 56
— Что? — я замираю в нерешительности.
— Раздевай, говорю. Девку голышом не видел что ли? — бросает старуха.
Я смотрю на Ведующую и вижу, что она совершенно серьезна.
— Видел, — мои пальцы тянутся к Маре, но на мгновение застывают. Я врач. Я видел сотни, тысячи обнажённых женщин. Я знаю, что тело — это просто тело, набор мышц, костей и сосудов. Ничего личного. Но это не чьё-то тело. Это Мара. И я чувствую, как внутри поднимается трепет. Не смущение, а что-то другое — благоговение перед хрупкостью и красотой, которые я боюсь нарушить даже взглядом.
— Но это другое.
— Другое, — передразнивает Ведующая с плохо скрываемым раздражением. — Шевелись! Иначе не подействует. Снимай одежду. Или рви. Она без сознания, ей всё равно, а время уходит.
Я берусь за край платья Мары. Ткань плотная, грубая, сразу не поддаётся, и я дёргаю сильнее. Платье трещит по шву. Ещё одно движение — платье расходится до пояса. Я продолжаю тянуть, освобождая её плечи, грудь, живот. Прохожусь по бёдрам, стараясь не задерживаться взглядом на обнажённой коже. Но она слишком красива. Слишком хрупка. Слишком дорога мне.
Ведующая тем временем берёт чашу с остатками моей крови. Обмакивает в неё указательный палец и начинает рисовать на коже Мары замысловатые узоры. Её движения быстрые, точные — она знает, что делает. Кровавые линии ложатся на плечи, спускаются к груди, обвивают живот, перетекают на бёдра, покрывая постепенно всё тело.
— Переверни её, — командует старуха, не отрываясь от работы.
Я осторожно поворачиваю Мару на бок, потом на живот. Она по-прежнему без сознания. Ведующая продолжает рисовать — теперь на спине, вдоль позвоночника, по лопаткам, словно раскрывая невидимые крылья. Её прикосновения больше не кажутся мне просто частью ритуала. Я вижу, как она вкладывает в каждый символ всю свою вековую мудрость.
— Готово, — говорит наконец Ведующая, отступая. Её лицо покрыто испариной. Сейчас она кажется совсем старой. — Теперь жди. Душа сама найдёт дорогу. Если захочет. А она захочет. Слишком сильно она тебя любит.
Она вытирает руки о тряпку и швыряет её в печь.
— Баня там, — старуха кивает на дверь в дальнем конце хижины, — Если она всё-таки очнётся, кровь нужно будет отмыть. Тщательно, всю до последней капли. Печь истопленная. Вода горячая.
Ведующая бросает на меня строгий взгляд, и я вижу в нём тень сомнения.
— Я не знаю, очнётся ли она. Я сделала всё, что могла. — Она смотрит на меня с грустной полуулыбкой.
— Ты знаешь, кто она? — спрашиваю я.
— Знаю, — отвечает Ведующая. — Я знаю всё. И я рада, что она когда-то выбрала тебя.
Она подходит к двери, берёт свой посох. Я смотрю на неё и понимаю — она уходит.
— Куда вы?
— Моё время здесь закончилось, — говорит тихо старуха, — Я выполнила то, ради чего оставалась. Теперь ты позаботься о ней. Передай мои слова: «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою».
Ведующая выходит за дверь. Я слышу, как скрипят доски крыльца под её ногами, потом всё стихает. Выглядываю в окно и вижу, как она идёт к океану — прямая, спокойная. Она подходит к кромке воды и решительно шагает дальше. Тихие волны касаются её ног, потом колен, потом плеч. Она не останавливается. Просто уходит в воду, и туман смыкается за ней. Исчезает. Словно её никогда не было.
Я возвращаюсь к Маре. Опускаюсь на колени рядом с лежанкой. Чувство, которое охватывает меня, трудно описать словами — это смесь благодарности, скорби и какой-то отчаянной, всепоглощающей нежности. Я беру Мару за руку — всё ещё холодную, но уже чуть теплее, чем раньше. Подношу к губам и целую тыльную сторону ладони. Потом запястье. Потом каждый пальчик. Наклоняюсь выше, касаюсь губами её лба. Осторожно, невесомо целую закрытые веки. Кончик носа. Губы — холодные, но уже не ледяные.
Замысловатые алые разводы на её коже, проступающие сквозь полумрак, светятся едва заметно, словно маленькие угольки тлеют под кожей.
— Возвращайся, — шепчу я, прислоняясь лбом к её лбу. — Пожалуйста. Я жду.
И замираю так, слушая её дыхание.
Узоры на коже Мары продолжают слабо мерцать в темноте.
Мара
Тьма. Пустота. Ничего.
Я не знаю, сколько я здесь. Время не имеет значения. Здесь нет ни верха, ни низа, ни боли, ни страха — ничего. Только холод и бесконечная, давящая тишина.
Это похоже на ад. Я думала, ад — это огонь, крики, искупление грехов. Но нет. Ад — это пустота. Вечное, бесконечное ничто, в котором ты теряешь себя, растворяешься, забываешь, кем был и зачем жил.
Но где-то далеко, на самой границе сознания, я чувствую что-то. Тепло. Слабое, почти неощутимое, но оно там. Оно тянется ко мне золотистой нитью. Пульсирует, живёт, зовёт, тянет.
И голос. Его голос.
«Возвращайся. Пожалуйста. Я жду».
Роберт. Он здесь. Он зовёт меня. Он ждёт.
Я не хочу оставаться в этой пустоте. Я хочу к нему. Хочу открыть глаза и увидеть его лицо. Хочу вдохнуть его запах. Хочу жить.
Я тянусь к теплу. Золотистая нить обвивает меня — сначала робко, потом всё увереннее, — тянет вверх, вырывает из холодного безмолвия. И вдруг — свет. Яркий, слепящий, болезненный.
Я делаю глубокий вдох. Словно первый за целую вечность.
Воздух обжигает лёгкие. Я закашливаюсь, хватаюсь за грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла. Кто-то прижимает меня к себе — крепко, отчаянно, словно боится снова потерять. Я чувствую его запах — древесный, смолистый, с нотками трав. Роберт.
— Ты вернулась, — шепчет он куда-то в мои волосы. Снова и снова. — Ты вернулась, вернулась, вернулась.
Я открываю глаза. Вокруг — тёмные стены знакомой хижины. Пляшущий свет очага. Пучки сушёных трав под низким закопчённым потолком. И его лицо. Бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами, но такое родное, что сердце сжимается.
— Ты спас меня, — выдавливаю я. Голос сиплый, еле слышен, горло дерёт, как наждаком.
— А ты спасла всех нас, — отвечает Роберт, — Разлом закрыт. Безликий уничтожен. Больше никаких жертв.
Я пытаюсь подняться и вдруг осознаю, что голая. От груди до бёдер кожа покрыта тонкими, едва заметными тёмными узорами, которые слабо светятся в полумраке. Я сажусь, поджимаю колени к груди, оглядываю себя и краснею до корней волос. Стыд обжигает изнутри, смешиваясь с растерянностью и острым чувством беззащитности. Руки пытаются прикрыться и нащупать хоть какую-то одежду рядом.
— Почему я голая? Что это на мне? — спрашиваю я, осматривая багровые линии на своей коже.