Зависть

Глава 46

43

Ева

Первое, что я замечаю, — это удушающий аромат цветов апельсина и скрипучий мамин голос в моей голове. Искаженные обрывки разговоров доходят до моего измененного сознания, но все так темно.

— Возьми ее и отпусти меня. Я ничего не скажу, клянусь.

Такое ощущение, что нож для колки льда раскалывает мой череп надвое, не давая возможности сосредоточиться на окружающем мире. Но мое сердце бешено колотится, делая все возможное, чтобы рассеять густой туман, застилающий мой разум. Я ощущаю болезненное онемение в руках и пальцах, ноющую растяжку в плечах — и тут я понимаю, что они тянутся над головой, удерживая меня ровно настолько, что подошвы моих ног едва касаются земли.

— Вот и она, — произносит низкий голос, как раз в тот момент, когда резкая пощечина попадает мне по щеке, дергая мою голову в сторону. Гремят цепи, боль от удара отдается эхом в моем черепе, когда слабое эхо удаляющихся шагов затихает. Я моргаю, пытаясь открыть глаза, когда разрозненные кусочки головоломки начинают расставляться на свои места.

Мама стоит рядом со мной на каблуках со связанными запястьями, подвешенная к большому крюку над головой.

Я помню, как застала ее с деканом. В соборе. А потом...

— Ты накачала меня наркотиками. — У меня пересохло во рту, и на языке остался стойкий горький привкус.

— Если бы я накачала тебя наркотиками, меня бы здесь рядом с тобой не было. — Она закатывает глаза, отстраняясь от меня. — Ради бога, встань. Ты выглядишь нелепо.

Стыд пробивается сквозь затяжной туман в моих венах, когда я нахожу опору, немного ослабляя напряжение в плечах. Кровь болезненно приливает обратно к моим пальцам, когда я шевелю ими и понимаю, что мои глаза начали закрываться.

— Тогда кто? — хрипло спрашиваю я, пытаясь вспомнить, что произошло.

В воздухе витает сырой запах плесени. Изношенные кирпичные колонны изгибаются вверх, поддерживая низкий потолок. По краям громоздятся деревянные ящики, а над головой раскачивается единственная подвешенная лампочка, отбрасывая нездоровый желтый свет. Поверх одного из них высыпались бледные осколки, очень похожие на кости.

Сглатывая из-за сухости в горле, я перевожу взгляд, обыскивая комнату в поисках подсказок. Две двери расположены в противоположных стенах, по бокам возвышения и полуразрушенной ниши.

— Почему мы в подвале церкви? — Мой язык скользит по губам, как наждачная бумага, когда я перевожу взгляд обратно на свою мать. — Я поговорила с тобой, а потом...

Пальцы хватают меня сзади за подбородок, привлекая мое внимание к третьему присутствующему в комнате. Холодные, знакомые глаза изучают мое лицо, сузившись, когда он наклоняет мою голову из стороны в сторону.

О боже. Этого не может быть.

Его дерзкая ухмылка исчезла, сменившись насмешкой. Его голубые глаза светлее, чем у кузена, а светло-каштановые волосы темнее и длиннее, чем у Марка. Но татуировки, покрывающие его предплечья, высокомерие, сверкающее в его глазах, — они такие же.

— Не Марк, — прохрипела я, хмуря брови, пытаясь вспомнить. Это было несколько месяцев назад. Ночь танцев. Глухой переулок. Сайлас нокаутирует Марка. Темпест пытается уйти с...

— Джеймсон?

— Возможно, я перестарался с хлороформом, — говорит он, пожимая плечами. — Сгоряча и все такое. Твоя мать, похоже, не волновалась.

В моем взгляде вспыхивает обвинение, поскольку действие наркотика продолжает ослабевать.

— Я понятия не имела, что ты сойдешь с ума и тоже захватишь меня в плен, — огрызается мама. Ее взгляд резок, губы скривлены в отвращении, когда она разгибает связанные запястья. — Я думала, ты собираешься преподать урок своей будущей жене.

— Жене? — Я шиплю, но Джеймсон только наклоняет голову, его ледяной голубой взгляд скользит по моему телу — это так похоже на Джонатана, что у меня сводит живот.

— Ты сын отца Майкла.

— Наконец-то соединяем кусочки? — Джеймсон ухмыляется. — Все в порядке, Ева. Никто не ожидает, что ты будешь умной.

Когда-то я позволяла таким людям, как он, формировать меня, формировать и использовать меня ... Но это не совсем правильно, не так ли? Меня никогда не спрашивали. Они забрали мою личность, то, кто я есть в моей самой настоящей, необработанной форме. И как только я превратилась в скорлупу — пустую и опустошенную, — они заставили меня поверить, что это для моего же блага.

Если бы это произошло быстро, возможно, я смогла бы дать отпор. Возможно, я бы вспомнила, кем я была раньше. Но как я могла, если у меня никогда не было шанса стать ею?

— Я никогда не выйду за тебя замуж, — выплевываю я, не обращая внимания на слезы, покрывающие мои щеки.

— Слишком поздно, — говорит Джеймсон, доставая из кармана лист бумаги. Он медленно разворачивает его, поднося мелкий шрифт к моему лицу. — Уже сделано. На нем есть твоя подпись и все такое.

В моих ушах нарастает глухой звон, когда я смотрю на поддельную подпись, подписанную и скрепленную печатью отца Майкла и Роя.

— Ты не можешь этого сделать, — шепчу я, даже когда он убирает свидетельство о браке. Но слова кажутся хрупкими даже для моих собственных ушей. Это уже сделано. Моя жизнь, моя независимость ... пропали.

— Хватит драматизировать, Ева, — упрекает мама. — Отец Майкл рассказал мне о байкерах, с которыми ты проводила время...

— Да, — раздается резкий голос Джеймсона, его внимание приковано ко мне, несмотря на вспышку гнева моей матери. В его глазах что-то меняется, исчезают все эмоции, отчего у меня по спине пробегает ужас. — И он рассказал мне о том, что ты также вытащила грязь из тюрьмы. Еще одна причина, по которой ты заслужишь искупление, прежде чем я позволю тебе появиться рядом со мной.

Страх сжимает меня, как тиски, сковывая мышцы. Мое сердце колотится о ребра так сильно, что кажется, будто они вот-вот покалечатся изнутри.

— Конечно, она согласится, — говорит мама, не обращая внимания на опасность, в которой мы обе находимся. Но я чувствую это — чувствую болезненную перемену в воздухе. У меня было достаточно ужасных мужчин, которые смотрели на меня так, как Джеймсон смотрит на меня сейчас. Как будто я не человек, а объект, который он уже решил сломать.

— В этом весь смысл. Джонатан сказал, что ты согласился забрать ее у нас.

У меня перехватывает дыхание, глаза расширяются.

— Ты тот человек, с которым он хотел меня познакомить за ланчем?

Джеймсон ухмыляется, выражение его лица разрушает маску спокойствия, которую он носил.