Зависть

Глава 44

41

Ева

Я не уверена, как долго я стою там, упираясь коленями в мраморный пол собора, но этого достаточно, чтобы образовалась лужа из слез и дождевой воды. Мои щеки высохли, но я продолжаю смотреть на отражение подо мной. Гроза, должно быть, миновала, потому что свет, проникающий через витражные окна, освещает похожее на пещеру пространство.

Наступает оглушительная тишина, наполненная только слабым журчанием воды и ритмом моего теперь уже ровного дыхания. Сосредоточившись на свете, я заставляю себя выпрямиться. Мои ноги затекли, суставы ломит, но я поднимаю голову и закрываю глаза, нежась в тепле солнечных лучей и обдумывая все, что произошло.

Декан Уайтхауз, возможно, бредит, но у нас одинаковые оттенки коричневого в глазах и похожий изгиб носа. Хотя принять его как своего биологического отца трудно, это означает, что я совсем не похожа на Роя, который мне не отец, а отчим. Что еще более важно, я ничем — абсолютно, блядь, ничего не разделяю с Джонатаном.

Мучитель моего детства. Кошмар, выступающий в роли праведного защитника, и зло, скрывающееся за фасадом золотого ореола. Ни одна капля моей крови не связана с ним.

Резкое жужжание прерывает поток моих мыслей. Я моргаю и достаю телефон из кармана. Я удивлена, что он все еще работает, несмотря на холодную, мокрую ткань, прилипшую к моим бедрам. Но затем на экране появляется лицо моей матери.

Я стону, отключая звонок. Он звонит снова.

Я должна отключить его или отклонить звонок. Заблокировать ее номер. Делать что угодно, только не отвечать, но сейчас мной овладевает гнев. Часть меня хочет услышать ее извинения, понять ее доводы в пользу того, что она такой ужасный человек. Итак, я стискиваю зубы и отвечаю.

Она даже не смотрит на экран. Она сидит за чем-то, что кажется столом декана, поправляет косметику с помощью пудреницы в стороне и начинает говорить.

— Джонатан и твой отец уже в ярости из-за отсутствия у тебя обязательств по отношению к семье. Я договорилась о ланче в эти выходные и взяла на себя смелость пригласить друга Джонатана, Джеймсона.

Меня охватывает недоверие к ее беззаботности, как будто последнего часа никогда и не было. Как будто я должна просто забыть, что она лицемерная лгунья и вся моя жизнь была ложью.

— Джонатан, кажется, думает, что Джеймсон все еще подумает о женитьбе на тебе. Если ты покаешься в своем своенравии и вернешься в церковь.

— Ты, блядь, серьезно?

Она наконец поднимает глаза, встречаясь с моими через экран. В них столько ярости. И вся она направлена на меня.

Нарастает крещендо моего сердца, холодный страх скользит по позвоночнику. Моя мать никогда не отличалась особой любовью, но я всегда думала о ней как о своего рода буфере между Джонатаном и моим отцом — Роем. Не совсем стена, потому что, видит бог, она многое пропускала, но, тем не менее, небольшая форма защиты. Но теперь… теперь я понимаю, насколько я была неправа.

— Это все было ради тебя, — говорю я, ненавидя укол слез, которые наворачиваются на меня с приходом ясности. — Ты не хотела, чтобы я высказывалась, потому что это плохо отразилось бы на тебе. Даже в колледже. Когда я подумала, что ты наконец-то сделала что-то самоотверженное, рискнула вызвать гнев отца Роя и раздражение Джонатана… Я думала, это для того, чтобы поддержать меня. Но это было не так, не так ли?

Она поднимает подбородок, и все следы нежности исчезают, когда я продолжаю.

— Ты платила за учебу, чтобы трахаться с деканом, когда захочешь. И если твой муж когда-нибудь спросит, где ты была, ты можешь винить меня.

— Следи за своим языком, когда говоришь со мной. Я твоя мать.

Мой голос срывается на резкий смех.

— Перестань плакать, — рявкает она, глядя на меня свысока. — Это неприлично, и от этого твое лицо выглядит отвратительно. И я не могу поверить, что ты носишь джинсы. Честно, Ева. Если ты хотя бы не попытаешься соблюдать приличия, даже нашей фамилии будет недостаточно, чтобы найти тебе мужа. Это то, чего ты хочешь? Закончить жизнь уродливой и одинокой?

Слеза падает на мой экран, но мой голос на удивление тверд, когда я говорю.

— Я не выйду за него замуж.

Ее глаза сужаются.

— Ты выйдешь замуж за того, кто тебя примет. За того, кого твой брат сочтет подходящим.

— Он мне не брат, — парирую я, поддаваясь нарастающей во мне ярости. — Все это время мне говорили, что я дерьмо. Что мне нужно просить прощения. Как будто то, что он сделал со мной, было моей виной.

— Это было, — выплевывает она, раздувая ноздри. — Это

есть

. Ты постоянно искушаешь их. Выставляешь напоказ свое тело перед отцом и братом, когда меня там нет.

— Ты бредишь, — выдыхаю я, качая головой.

— Ври, сколько хочешь, — усмехается она. — Но я узнаю шлюху, когда вижу ее.

Я ненавижу, что вздрагиваю. Ненавижу, что она это видит. Что она находит удовлетворение в том, как мне больно. Мой желудок сжимается, когда самодовольная усмешка расплывается на ее лице. И именно в этот момент я понимаю, от чего готова отказаться, чтобы никогда больше ее не видеть.

На самом деле, это не выбор. Скорее правда, которая с ужасающей ясностью оседает в моих костях. Для них я всегда буду лишь фигурой на игровой доске. Пешка, которую они могут использовать и отбросить.

— Прощай, мама.

Я заканчиваю разговор.

С механической точностью я выбираю ее контакт и блокирую номер, прежде чем она успевает перезвонить. Затем я делаю то же самое с людьми, которых когда-то называла — “братом” и “отцом”.

Когда все кончено, я опускаюсь на ближайшую скамью, наклоняю голову к мраморной фигуре над алтарем и позволяю себе избавиться от всех эмоций, которые я сдерживала.

Дождь вернулся, барабаня по древнему камню за этими стенами. За витражным стеклом тяжело нависают тучи, и на мгновение я позволяю себе представить, что нахожусь в другом месте.

Я представляю далекий звон колокола, представляя Италию, как в одном из романов Хемингуэя. Если бы только время могло повернуть вспять и перенесло меня туда. Я была бы заброшена в центр мира, где забирают жизни и пожинают души, но у меня была бы семья, которая любила бы меня. Когда в итальянской церкви зазвучит большой колокол, возвещающий о конце жизни — возвращении души в великую пустоту, — я буду знать, что я связана с этой жизнью. За загробную жизнь и миллионы душ, окружающих меня.

Я думаю, именно так и должна ощущаться религия

.