Зависть

Глава 43

40

Ева

Фу, блядь, фу.

Я не уверена, действительно ли слова слетают с моих губ, но они проносятся в моей голове, когда моя мать откидывает голову назад с явно фальшивым стоном, не обращая внимания на меня, стоящую здесь в ужасе.

— Господи! — выругался декан Уайтхауз, его глаза расширились от шока.

От их вида в сочетании с приторным ароматом духов моей матери тошнота скручивается у меня в животе, а головная боль достигает новых высот. Словно на автопилоте, я несусь к двери, отчаянно желая, чтобы громкий стук моего сердца заглушил звуки перемещающихся тел и поспешно застегиваемого ремня.

— Мы подумали, что тебе следует знать об этом романе, — говорит Слоан, когда я врываюсь в вестибюль. Я оглядываюсь и вижу, что она сидит за стойкой, выглядя застенчивой, но собранной. — Доминик, Адриан и Бэйн помогли нам выпутаться из сложной ситуации. Я знаю, обычно это их не волнует, но они упомянули, как Сайлас счастлив с тобой, и как только я услышала, что твоя мама пытается заставить нас выгнать тебя, я подумала, что это может помочь тебе остаться. Я не ожидала, что ты столкнешься с чем-то настолько ... ошеломляющим.

— Спасибо. — Я сглатываю, мой взгляд устремляется в коридор позади нас при звуке торопливых шагов.

— Спроси насчет платы за обучение, — бормочет Слоан, когда я направляюсь к двери. Мои брови хмурятся, но до меня снова доносится слабый запах химического апельсина, и я выхожу из кабинета, прежде чем успеваю спросить, что она имеет в виду.

Капли пронизывающего дождя бьют по мне, когда я пригибаю голову и продолжаю двигаться, застряв на полуходе, полуобеге, даже когда я слышу, как мама зовет меня по имени.

Что, черт возьми, я только что увидела?

Моя мать. Женщина, которая всегда требовала подчинения, которая проповедовала тихое служение моему отцу, сводному брату и каждому мужчине в моей жизни просто потому, что я родилась женщиной. Из-за какого-то предполагаемого греха, совершенного много веков назад, который не имел ко мне никакого отношения. Проклятие, которое я должна была нести. И все это время — все это гребаное время — все, что она говорила, было ложью.

— Милая, пожалуйста, позволь нам все объяснить.

Глубокий тенор голоса Дина Уайтхауза заставляет меня остановиться как вкопанную. Дождь завывает вокруг нас, пропитывая мою тонкую куртку и джинсы, но я поворачиваюсь к нему лицом со злобой, которой горжусь.

— Не. Называй. Меня. Так. — Эти слова больше похожи на рычание, чем на обещание. Из-за чего, я не уверена, но внезапно образ Сайласа с "Глоком" в руке и кровью, разбрызганной по каньону, перестает казаться таким страшным. — Кем, черт возьми, ты себя возомнил?

Декан Уайтхауз стоит там, оглядываясь назад, туда, где моя мать-прелюбодейка прячется под навесом административного здания, спасаясь от самого сильного шторма. Потому что, конечно, это так.

— Мы не так хотели это сделать, — говорит он, переминаясь с ноги на ногу.

— Мы? — Огрызаюсь я. — Как долго это продолжается?

Я не уверена, почему спрашиваю, только ожидаю, что вопрос причинит ему боль. И я хочу этого. Я хочу позора своей матери, но я соглашусь и на его. И тут его взгляд смягчается.

— Чуть больше двадцати лет. Это началось как дружба. Первые дни ее брака с Роем и необходимость быть мачехой Джонатану были тяжелыми. Я был рядом с ней. Сначала платонически, но потом одно привело к другому, и… Триша забеременела.

Я моргаю, пока между нами затягивается тишина, и крупные капли дождя барабанят по бетону.

— Тобой, — добавляет он, изучая мое лицо глазами того же цвета, что и мои собственные.

— Нет, — шепчу я, ожидая, что он рассмеется или объяснит, что все это какой-то извращенный розыгрыш, но он просто стоит там с идиотской улыбкой на лице. Как будто он ожидает, что я брошусь в его ждущие объятия.

— Да, милая, — говорит он, и вот так линза, через которую я смотрю на мир, разбивается вдребезги. Холодный пот выступает у меня на лбу, но он, кажется, не замечает. Или, может быть, ему все равно, потому что он продолжает говорить, продолжает разбивать мою реальность.

— Я твой биологический отец. Мы с твоей матерью обсуждали возможность растить тебя вместе, но была вся эта история с Роем и Джонатаном ... И вообще, у меня не так уж много свободного времени. Быть деканом престижного университета — это серьезное обязательство. Воспитание детей было бы тяжелым бременем.

Я вздрагиваю, как будто он дал мне пощечину.

— Мне нужно идти, — бормочу я, мне нужно убраться отсюда.

— Конечно, — говорит он, отставая от меня на несколько шагов. — Но теперь, когда все стало известно, я рад покрыть твои расходы на обучение. Плата за обучение, комнату и питание. Просто пришли мне счет. Это меньшее, что я могу сделать.

Я оцепенело киваю, цепляясь за последние остатки своего достоинства, пока он не отворачивается и не присоединяется к моей матери на краю здания.

Я держу себя в руках, пока не скроюсь из виду.

Затем я бегу, шлепая по мутным лужам и грязным тротуарам. Дождь сменился легкой дымкой, но впереди сквозь серость проступают огромные двери собора.

В это время суток утренние службы закончились, а дневные еще не начались, а это значит, что никто не видит, в каком я беспорядке, когда врываюсь в двери — дождь, грязь и разбитое сердце следуют за мной по пятам.

Ряды скамей тянутся передо мной. Темные витражи нависают надо мной, осуждая меня. Взвешивая мое разбитое сердце и находя, что оно слабеет.

— Меня наказывают? — Я спрашиваю у мерцающих свечей и молчащих святых.

Несколько мгновений спустя, словно в ответ, раздается раскат грома.

Я падаю на колени, мои промокшие джинсы прижимаются к холодному полу, мокрые волосы прилипают к лицу. И плачу.